Сын промысла, поверя сметы,
             Речет: пророчу час кометы.
                            Граф Хвостов.

Гневной богини ожившая  статуя,
    светлая вестница зла!
Что ты еще предвещаешь, хвостатая?
    что на хвосте принесла?
Чем ты -  невзгодами, скорбями, голодом -
    неотразимо грозишь?

Хладная льдина в огне Гераклитовой
    непримиримой борьбы!
Не сомневайся, стыда не испытывай -
    в стылую землю гробы
сей, и дождутся на поле неполотом
    всходов медведка да мышь.

 Сей бесполезное, бренное, дикое,
    меж васильков и лилей
по циферблату надмирному тикая, -
    время справлять юбилей:
ты расчесаться по этому случаю,
    преобразиться должна.

Время с грехами, какими бы ни были,
    ушестерившими  прыть,
разом расстаться, - достаточно прибыли,
    чтобы расходы покрыть;
будет возмездие, благополучию
    только на пользу война.

Солнце ослепло, луна отоварена,
    звездам залеплены рты, -
гостем непрошеным -  хуже татарина -
    вдруг заявляешься ты
непринужденному  званому ужину
    новый придать оборот.

Не разражаясь торжественной одою,
    как устоять в стороне? -
Весь поэтический жар израсходую,
    на год отмеренный мне:
переливающуюся  жемчужину,
    вынув, Господь уберет.

Послана миру десницею Божьего,
    прямо с постели, босой,
без покрывала, с прозрачною кожею,
    с длинной-предлинной косой,
большеголовая рыжая девочка,
    чтобы ответить за все.

# # #

Божественного напитка
навязчивый вкус во рту.
Попытка -  почти что пытка -
прикуривать на ветру.

Не робкого  я десятка,
но как-то  не по себе:
пульсируя, лихорадка
вздувается на губе.

Единство противоречий
и разница равных зол, -
под волчьей шкурой овечий
шевелится произвол.

Господня по своре вражьей
пока не прошлась метла,
я должен стоять на страже
высокого ремесла.

# # #

Научи молиться меня, о Боже,
чтобы в сердце жар и мороз по коже
в дрожь бросали, сталкиваясь, Тебе
и при свете дня и во мраке черном;
сделай, переплавив меня, покорным
некогда предписанной мне судьбе.

Без Тебя - колеблемы ветром трости -
человеки! - мякотью рыхлой кости
покровенны -  зреющие  плоды
упадать со древа бесшумно жизни,
лишь переливающиеся  слизни,
что никчемной частью своей горды.

Я ж Тебе последовал безрассудно, -
в бурном море брега взыскуя, судно,
Боже! -  простирая ко мне лучи,
будь безжалостным  и несправедливым,
но преображенного чувств приливом
благодароречию научи.

             ПОСЛАНИЕ
   Николаю  Михайловичу Языкову

Не время ли черкнуть письмо, не канителя,
        в заочный Вертоград
Языкову, певцу отрадных нег и хмеля,
        божественных услад

причастнику, тебе, умом и веком выше,
        неметчины врагу
неколебимому, когда дворы и крыши
        московские в снегу.

Уже  который год - навеки неужели? -
        в отечестве зима, -
состаришься, пока меж завитками гжели
        проступит хохлома.

Завидую: разгар в надмирных весях лета, -
        погодка хороша!
Так горе-пассажир, шатаясь, из буфета -
        в кармане ни гроша -

выходит на перрон за отошедшим скорым
        следить, разинув рот.
А жизнь берет свое, берет свое измором,
        на понт свое берет.

По осени цыплят на том и этом свете
        не точно сосчитав,
грешно завидовать, ведь в утренней газете
        напишется: "Состав

с рельс под откос вчера... в живых осталось двое...
        собака и петух..."
Надежды   семафор помигивал  в пустое
        пространство и -  потух.

Мне ничего не жаль и никого не жалко, -
        я знаю, что вот-вот
над сонным городом небесная фиалка
        пышнее расцветет.

Табачный фимиам  на жар былых каминов
        похож. Куда ни глянь,
счастливые к метро, дешевую накинув -
        грядут - американь,

торжественно, минуя церковку Николы,
        Пашкова дом в лесах. -
У каждого свои напряги и приколы,
        един - торговый стяг.

  В авто и без ясней на утреннем морозе
         фигуры  новых бар,
 что вечерять сюда в Ирландский внидут "Рози
         O'Gradys" - шумный бар.

 Коль славны пиршества! Проплачено валютой
         за этот фианит...
 От счастья полного и от напасти лютой
         Господь меня хранит,

 спускаться в прошлое, забыв о настоящем,
        и в будущее лезть
 мне заповедуя, - за вещим сном и вящим
        тая Благую весть.

 Пока. До скорого. Р. 3. Покуда вьюга
        хрущобы и кремли
 не замела, понять попробуем друг друга,
        ты - неба, я - земли

не обыватели, владеющие лирой,
        но воины: ладонь
в огонь. Чуть что не так - пищи, телеграфируй,
        а лучше-  телефонь.

Языков! я тебя по голосу узнаю
        и с яростью в крови
в твою со временем перекочую стаю. -
        Прочти и разорви!

# # #

Маленький город этот на вид - верблюда
напоминает: стакнутых два горба,
между -  ковер базара и цирка блюдо,
проволокой стянутые короба

сонных домишек -  не велика поклажа, -
так и стоит на месте тыщу лет,
не выходя за рамки заданного пейзажа,
ибо иного выхода просто нет.

Здесь -  и Восток, и Запад, - с какого бока
ни подойди, ни подъедь - гремучая смесь,
спесь дремучая Запада и Востока. -
Я родился здесь, я вырос здесь.

"Две горы, две тюрьмы, посредине -баня".
Курск! обознаться немыслимо - это ты!
Сколько лет, сколько зим! - А твои куряне? -
"...сведомы кметы, под трубами повиты,

под шеломы взлелеяны..." - Как там дальше?
Я из другого текста: изнежен, слаб,
извращенец, невозвращенец, фальши
собственных грез и чужих наущений раб.

Я тебя приветствую! Ты мне дорог -
с чем бы таким сравнить, не меля чепухи
и не теряя в бессмысленных разговорах
время? - дорог, как эти мои стихи.

# # #

На свалке лары, вымерли старухи,
     в морщинах выцветший фасад,
Дриады яблонь -  дремлющие духи:
     ни дом - не дом, ни сад - не сад.

Мужской  и женский -  черепа беседок
     сквозят, открыты всем ветрам,
в очах зрачок невыколотый редок
     огромных -  стрекозиных -  рам.

Увы, какая жизнь отбушевала
     в долине этого двора!
Где прятки, чур не я и вышибала? -
     Прошла  прекрасная пора.

Где снежные с морковными  носами, 
     ведерками на головах,
глаз угольками бабы? Где вы сами,
     Оксанка, Вовка, Ирка? - Ах!

 Одни по лесгницам слетают тени
     косые косяками вниз
и, в летних платьях меж немых растений
     проплыв, садятся на карниз.

Прочь, прочь! Но чу, стряхнувший вмиг истому
     сад, словно вспомнив имена,
готовится к цветенью роковому,
     а с крыши капает весна!
                        
# # #

     Где лопух и крапива
вдоль тропинки, сводящей в овраг,
     прозябают красиво, -
на растительных нежась коврах,
     звонконогий кузнечик
доживает последние дни.

     Лета красного вестник,
сколотивший не Бог весть какой
     капиталец на песнях,
на заслуженный выйдя покой,

     предается обжорству
и медвяную хлещет росу.
     Грех - невинный, бесспорно, 
проводив загостившихся птиц,

     в дни осеннего порно-       
фестиваля рябины  стриптиз
     скромницы  да расстриги -
бузины созерцать - не велик.
  
      Лишь  бы жизни хватило
досмотреть до конца, до звонка, -
     блекнущее светило
для тебя не померкло пока,

     мой кузнечик, мой ангел
поднебесный, мой Анакреон.
     Мой  Державин, Бетховен
на краю немоты, темноты,

     ты безгрешен, - греховен
кто угодно, но только не ты,
     и мытариться в райских
коридорах не долго тебе.

     Потому как охрана
неподкупная упреждена, -
     с распростертыми рано
или поздно, но встретят. Весна

     воскресения близко:
зимовать не накладно в раю!
     Представляю, как зелен
ты на землю соскочишь, - вокруг

     луг цветущий расстелен,
и все тот же в овраге лопух,
     и все та же крапива:
как запляшешь тогда? - запоешь!


      ИППОЛИТУ   БОГДАНОВИЧУ,
 погребенному на Херсонском кладбище
              в Курске

Прохожий! пусть тебе напомнит этот стих,
     исполненный порывом смелым,
о старом кладбище при церкви Всех святых
     с Екатерининским приделом,
где памятника два замшелых одному
     обнесены оградой ржавой,
искусством счастливым пленявшему Саму,
     обремененную державой.

Один из двух камней, - не Душеньки ли трон,
     спаленной безутешным плачем? -
стихами с четырех исчертанный сторон,
     доступными слепым и зрячим.
Ты в лучшем веке жил, о нежный Ипполит!
     и умер в захолустье тихом,
чужд умоляющим  из-под голгоф и плит
     купцам трех гильдий и купчихам.

      Пред смертью все равны, все у нее в
долгу, - расчетливая ростовщица
 в любой удобный миг - ты знаешь, я не лгу -
     за ним готова притащиться.
 Блажен, кто не дожил, положенный предел
     преодолением  ускоря,
 в стакан со Стиксовой мешать не захотел
     ни капли жизненного моря.

 Я приходил сюда частенько, милый прах
      молитвой мысленно тревожил,
 еще не ведая, как наш Господь всеблаг, -
      ты мотыльком вспорхнувшим  ожил.
 Окомгновение на все про все с тобой
      нам было - не напрасно было, -
 архангел оглушил, трубя подъем - отбой:
      "Здесь Богдановича могила!"

# # #

На каком глазу у тебя ресница?
Загадай желание и ответь, -
наяву не сбудется, пусть приснится,
не приснится полностью, хоть на треть.

Что бы мне, судьба, пожелать такого? -
Ни того, ни этого мне не нать.
Объяснить -  получится бестолково:
ни к чему о будущем вспоминать.

Не грозит забвение мне, ни слава, -
запоздалый отпрыск иной земли,
я стихи научился слагать коряво,
дабы предки вдумчиво их прочли.

На каком ресница глазу? На этом?
Загадал на рубль - получи пятак.
Впрочем, я не верю благим приметам:
Баратынский прав. говоря не так!

             ЧЕРЕПАХА

Собрались как-то раз француз и Древний Грек
     идти на черепашью ловлю, -
"Я лиру выточу себе!" - один изрек,
     другой: "Я суп себе сготовлю!" -
     Грек Древний и Француз
     так заключили выгодный союз.

Им Средиземного открылся моря скат,
     где обрывается Европа:
уселись на песке и басенки твердят
     то Лафонтена, то Эзопа, -
     Грек Древний и Француз
     к изящному имели тонкий вкус.

Тут подползла сама и Черепаха к ним,
      сняла свой панцирь и, бедняга,
сварилася в котле, - не медля лиру в Рим,
      а суп запродали в Чикаго
      Грек Древний и француз,
      искатели благ и честей от Муз.

     НА ПРИОБРЕТЕНИЕ   ТОМА
сочинений и переводов В. И. Майкова
   

Сто тридцать лет, Василий Ваныч
Майков! оставив на потом,
твоих творений толстый том
никто не читывал: ни на ночь
огарок тепля, ни с утра,
не выспавшись восстав с одра.

Никто. - Своя у книги каждой -
болтали римляне - судьба, -
ни властелина, ни раба,
томимого духовной жаждой,
рука не трогала страниц
сих, будто кто над ухом "цьц".

Том неразрезанный, бескожий,
презревши переплета ков,
владельца выбирал. ( - Майков!
а помнишь, у тебя в прихожей
подслушивал Державин од
перерывающийся ход:

"Багряну ризу распустила
по небу тихая заря
и тем прекрасных дней царя
приход вселенной возвестила.
Прохладой полный утра час
взывает дух мой на Парнасс;

уже я лиру восприемлю,
хочу воспеть, на ней глася,
приялшу песнь произнося,
что паки мир грядет на землю."
Ну и т. д.) - Отрадна честь
его разрезать и прочесть.

Блажен избранник, но блаженней
избравший правильно стократ! -
Любимец мудрости, Сократ
новейший тыщу возражений
на это сыщет, - так и ты,
лелея детские мечты.

# # #

    "Когда бы зрели мы и дух, как видим тело,
    о как бы сердце в нас тогда заледенело;
    представилось тогда б очам, что в смутной мгле
    с толпою мертвецов мы бродим по земле!"
      Из церковного календаря за 1845-й год.
                       (цитирую по памяти)

"Ни на земле, ни в небе нет покоя,
и мертвые выходят из могил
в обновах модных одного покроя
теснить живых, - загробный свет не мил:
то холодно, насколько мне известно,
то душно им, то страшно там, то тесно,

как мне когда-то в Питере. Но я
в завидном положении живого:
не к спеху мне и очередь моя
не подошла до - как его? - Ростова
один купейный покупать билет.
Меж  выходцами выехавших нет,

иные проплывают  мимо лица,
расчетливыми взорами горя, -
тепла в них нет, за них нельзя молиться.
Я с детства помню из календаря
церковного за прошлый век четыре
стиха про мертвецов, бродящих в мире

толпой бездушной, знаю наизусть.
Тела в роскошных пышные  нарядах -
любовь и радость, ненависть и грусть, -
они не подпускают их и на дух
без лишних слов и отгоняют прочь,
а в остальном такие же, точь-в-точь."

Над этими стихами две недели,
конечно, с перерывами на сон,
на Кегге Сагйш'а синего, на теле
(аквариум соблазна), Paul Masson,
на скромные пельмени с майонезом,
Наташу, на Gilette с одним порезом,

как минимум, я прокорпел, и вот -
какой ни есть - итог: не слишком ярок
и не засижен Музами сей плод.
Дороже выклянченный мне подарок
из Божьей шуйцы, чем неясно из
десницы чьей непрошеный сюрприз.

(Немного потеряв, немного выграв,
я позабыл одну простую вещь -
эпиграфу предпосланный эпиграф,
здесь в скобках - как бы ни был он зловещ -
его пишу, помилуй, Боже! ("Имя
имаши, яко живъ, а мертвъ еси".) мя.

# # # 

 Зверь огнедышущий  с пышною  гривой,
серпокогтистый, твой норов игривый
     не понаслышке  знаком
всем, кто, вдыхая гниения запах,
некогда мызган в чешуйчатых лапах,
     лизан стальным языком,

дважды раздвоенным, всем, кто копытом
бит но зубам и пером ядовитым
     колот и глажен не раз
больно и нежно, кто чувствовал близко
испепеляющего  Василиска
     взгляд немигающих  глаз,

взгляд на себе. - Никаких предисловий,
лишь заохотится мяса и крови,
     зев отверзается твой
и наполняется плотью утроба
плотно с причмоком, - навыкате оба
     только не сыты жратвой

ока. Бывает: ни рылом, ни ухом
не поведет, расстилается пухом,
     кротко виляя хвостом. -
О Государство! не ты ли? - Повадки,
взлет ли стремя, пребывая ль в упадке,
     те же, что в изверге том, -

разницы нет никакой. Поневоле
тьпцами слизью набитых: "Доколе!" -
     во всеуслышанье ртов
жертвы б во чреве твоем провещали.
(- Если тебе не хватает  печали,
     я поделиться готов.)

# # #

Ни слов, ни музыки не надо,
ни танцев - шманцев до упада, -
ни траура, ни торжества.
Израиль, смейся! плачь, Эллада! -
он мертв, она - еще жива.

Сквозь толщу мрамора ли, снега
в Пальмире, в Риме, в Сан-Диего
не внемлет, не вещает он.
Она -  и альфа и омега,
словарь изменчивых имен.

Слова же - вспомню, погоди-ка -
торжественно звучат и дико:
"Кто мертв, живи! Кто жив, мертвей!"
Не за Орфеем Эвридика -
за Эвридикою Орфей.

# # #

Лето в лимонном летит лимузине
мимо внимательного разини
с полным багажником спелых плодов:
персики, перцы, янтарные дыни,
     град винограда бордов,

золото злаков, свинцовые сливы,
яблок латунный, рдяный наливы
и баклажанов лиловая плоть -
все это можно, как только счастливый
      случай представит Господь,

будет попробовать. Все это можно
было бы, если бы не дорожно -
транспортное происшествие: бац! -
Из-за кустов под колеса нарошно
     корок арбузных (абзац)

Осень швырнула; по праздным газонам
мутным дождя кропит самогоном -
мокнет и жухнет покорно трава.
 Парк, из прозрачного ставший бездонным,
      в трауре до Покрова.

Лета лежит безуханное тело, -
пляшут и прыгают  оголтело
ветреные вертопрахи вокруг.
Плачь, онемелая, плачь, филомела,
     плачь и не медля на юг, -

не обессудь. Лебединая Лета
песенка, междометие! спета:
ни продолжения - полный  разлад
("нет, не останутся без ответа
     две твои. просьбы," Торкват);

ни утешения - хмурые виды:
автомобиль на обочине битый,
всмятку рассыпавшиеся плоды...
Лихом помянешь -  не будет обиды,
     а не помянешь - беды.

 ПАМЯТИ   ВОСТОЧНОЙ  ПРУССИИ

              I
Здесь все чужое: аисты на гнездах,
привычкой занесенные сюда,
обычная земля, обычный воздух,
        обычная вода.

Сотворены  другим каким-то богом
и небеса, и дольние поля,
и солнце, по извилистым дорогам
        пылящее, паля.

Здесь петухи поют не так, не этак
кузнечики стрекочут, странен скрип
густой листвой отягощенных веток
        дубов, берез и лип.

 Основанный  воинственным тевтоном
старинный замок -  череп восковой.
как ни тоскуй о безвременьи оном,
        не сганет головой.

Всего, что зримо мне и что незримо,
таинственный закон непостижим, -
так варвару среди развалин Рима
        казалось все чужим.

            II

Язык руин не внятен:
ливон не вышел вон, -
немало белых пятен
легло на черный фон.

Проступят из-под краски
и надпись и чертеж, -
трагической развязки
дождешься -  ждешь не ждешь.

Стоит  на пьедестале
осиротелом тень;
в подробности, в детали
вникать, вдаваться лень.

Затянет паутина
зерцало озерца,
но матери без сына,
что сыну без отца.

           III

"О том, что мы когда-нибудь умрем,
деревья здесь рыдали янтарем,
когда еще ничто не предвещало,
что вызванные из небытия
велением Господним - ты и я -
сберемся жить..." - Элегии начало

оборвано, - ее продлить, увы!
нет вдохновения, из головы
не тщусь тянуть по строчке и подавно,
пока выносит на берег волна,
курчавая наследница руна
златого, плач окаменелый плавно.

            IV

Полшестого на проржавелом
циферблате который год, -
     время выбыло.
Летописец! углем и мелом
дни. со лба утирая пот,
     ибо выбора

нет. прилежнее отмечай-ка,
не пытаясь понять, внемли
     завещаньице, -
то приветствует криком чайка
все, что в землю иль из земли 
     возвращается.

           V

Усеяны густо зубами дракона
песчаные горы на Куршской  косе,
делящей бурливое надвое лоно
упругого моря, - усеяны все.

В урочное время по всем косогорам,
разбужены распрей, они прорастут,
согбенными  соснами встав под напором
стихии безумной, - останутся тут

полоскою леса, угрюмой и хмурой.
Так было, так будет, - из жара да в
дрожь
при мысли: на них несуразной фигурой,
на прошлых и будущих, сам я похож.

            VI

Мост, ведущий в никуда
    чрез ручей смердящий:
говорливая вода
    притворилась спящей.

Ни тропинки никакой,
    ибо жребий брошен, -
луг, уверенной рукой
    времени не кошен.

В праздник там, на том лугу,
    веселятся тени,
разбивая на бегу
    чашечки растений.

Память и забвенье - два
    берега - едины:
мост не перейден едва
    мной до середины.

           VII

Старый фотограф с треножником из дюрали
бродит по пляжу тщетно в поисках тех,
кто пожелал бы снимок на фоне дали
Бельта ли, гор ли песчаных, но - как на грех -

никого: никому ничего не надо, -
отдыхающих  тыщи снабжены
кодаками, поляроидами - не досада
неимоверной, но сожаление - глубины.

Бос, молчалив, минуя свалку людскую,
он по песку одной, по волне другой,
полон тоской, которой и я тоскую,
не оставляя следов, ступает ногой.

Из сыновей приемных златого Феба
самый последний - самый любимый ты!
брось свой треножник, фотографируй небо,
море и солнце, блещущее с высоты.

 ВОЗВРАЩЕНИЕ   ПТИЦЕЛОВА

Тот птицелов, который в апреле
     продал мне снигиря,
был -  оказалось на самом деле -
     вовсе не прост; не зря

он притворялся, - еще намедни
     не приходило мне
в голову: та не была последней
     встреча, и с ним во сне

снова нынешней было ночью
     предопределено,
видимо, свидеться. Многоточью
     время стоять давно;

с местом осталось определиться, -
     можно, допустим, тут:
..............................
     ....................

 Полной луны  подмигнуло око,
     выглянув из-за штор, -
и завязался меж нас глубоко-
     мысленный  разговор.

Он (возникая): - Покуда птица
      клетки не обрела,
воздух топорщит и суетится,
      не находя тепла;

вещая, тщетно щебечет что-то,
      внятное только ей.
(Пауза.) Есть у меня забота:
      выловить снигирей

всех и военным  выучить маршам
      до одного потом,
"младшим  - уроком, укором - старшим"
      (строчка, страница, том), -

мысль напрямую  из древних взята,
      так сказать, напрокат.
Это -  (подкашливая) -  цитата.
     Я: - Не люблю цитат!

Только одной доверяю, - явно,
      всем остальным в ущерб:
"Бранна музыка днесь не забавна", -
      как-то сказал Малерб,

или Гораций, горе-вояка,
      в поле посеяв щит,
Лебедя в небе прияв двояко-
      вид, что по швам трещит.

Он: - Понимаю,  лебедь - не дятел,
     слово -  не воробей,
вылетит -  сколько бы зря ни тратил
     время, - поди убей.

(Пауза, прежней длиннее втрое
     (Кашля на два стиха:
...........................
         ...............).)

Бели не веришь, проверить можно
     запросто-просто... Я:
-  Спорить не стану неосторожно.
     Ладно, взяла твоя.

Он  (исчезая): - Победа!.. Слово
     это - Дамоклов  меч.
Был птицелов и - нет птицелова, -
     мне же ни встать, ни лечь

и ни уснуть, ни проснуться. - Утром,
     воздух глотнув земной,
я, размышлениям предан мудрым,
     понял: ответ за мной.



 Так написав, подвегался риску
     целый почти что год,
но неожиданную приписку
     жизнь сочинила, - вот:

я тосковал и грустил недаром
     осенью, а зимой
милый снигирь, поражен ударом,
     пал, сотрапезник мой,

добрый приятель, кто так мне близок
     был, как никто не бысть, -
некому сладкий доесть огрызок,
     красной  рябины кисть,

семечек после водицей горло
     прополоскав, о жердь
клтов заточить и распеться, - сверла
     глаз обломила смерть.

В мире, сокрытом от праздных взоров,
     некогда я узрю,
как петухом прокричит Суворов
     для снигиря зарю,

Фридрих  ему на фригийской флейте
      песнь просолит без слов, -
хоры, молчите и слез не лейте.
      - Проигрыш, птицелов!

                                            
# # #

В оранжевый, лиловый или бурый
окрашено, покрыто грубой шкурой,
таинственным огнем озарено
снаружи, изнутри, готово к росту,
как в землю погруженное зерно,
вскрыв искривляющуюся коросту, -
лишь самому себе в себе равно.

Среброчешуйчато и златоперо,
у каждого качается забора, -
с его ветвей горячий каплет мед,
кишит, перевивающийся улей,
переливающийся  водомет,
спасается от верной пули пулей:
не видит око, зуб его неймет.
Несвязными  глаголами да лаем
приветствует Мадонну с попугаем,
поглядывая дико из утла,
назад летящее, на месте стоя,
копыта врозь, которым несть числа,
разнузданно греховное, святое -
безумие, тебе моя хвала!

# # #

Ты в землю врастаешь, - я мимо иду,
веселую песенку на ходу
     себе под нос напевая
про то, как - теряя златые листы -
мне кажешься  неотразимою ты,
     ни мертвая, ни живая.
Ты помощи просишь, страдания дочь, -
мне нечем тебе. бедняжка, помочь:
     твои предсмертные муки
искусству возвышенному сродни,
хоть невпечатлимы ни в красках они,
     ни в камне, ни в слове, ни в звуке.
Сойдешь  на нет, истаешь вот-вот, -
благой не приносящие плод
      пускай не расклеятся почки,
поскольку ты -  смоковница та,
которую  проклял еще до Христа
      Овидий в раздвоенной строчке.

# # #

               Дмитрию  Воденникову
О чем ты щебечешь, певичка? -
Кавычка открыта, кавычка
закрыта, меж ними - вью-вью.
В начале недолгого лета
нехитрая песенка эта
всю мудрость вмещает твою.

Весь мир у тебя на ладони:
клевала пшено на Афоне,
в саду Гефсиманском - плоды,
почистила перья в Фаворе
и, перемахнув через море,
из Нила хлебнула воды.

Паломница, ты, пролетая
над Раем, спускалась, святая,
свое показать ремесло
в украшенном празднично храме...
-  Бедняжка, какими ветрами
сюда-то тебя занесло?
                                           
# # #

Четыре раза снег ложился, таял
четыре раза, таял без остатка, -
осьмнадцатого только ноября
лег намертво, надолго. - Мне придется
и эту зиму перезимовать

в двенадцатиэтажной - не из кости
слоновой - башне на последнем (или
от меди неба первом - как считать!),
одним окном в Коломенское, парой
других на непроглядную Москву

побликивая. - Золото  в лазури
в том принимая, в этих провожая,
как на душу положит Бог, живу,
живу и не жалею. - 28
на Рождество мне стукнет, - грабли в лоб

так незамеченные в огороде
не раз, не два, на шишке с шишкой шишку
закручивая рогом, хлоп да хлоп. -
Глупея незаметно год от года
и забывая то, что в детстве знал,

я становлюсь скорее неизбежен.
чем отвратим, - не чувствую, не вижу,
не ведаю, растителен и мал, -
все чаще будни, праздники все реже,
"все жиже стул", как Фрейдкин Марк поет

с иронией сантиментальной. Кстати,
он лавочку отныне и навеки
свою закрыл, а жаль! - Недоброхот:
"В Москве немало книжньк магазинов!" -
шипя, прошепчет, я же промолчу

ему в ответ минуту, не заплачу,
но заплачу, ком откатив от горла
и слезы сублимируя в мочу,
презрением. - Я болен прошлым, ибо
у будущего будущего нет!

Урывками  в метро читать Омира
полнощного, стран  северньгх Пиндара,
слагать из встречных лиц один портрет
и рвать его на мелкие кусочки,
считая прибыль.- Мой удел таков,

поэтому оставь меня в покое -
я сам себе, ты сам себе хозяин -
без рук, без торга и без дураков!
Снег на поле не то, что снег на крыше;
страшна не так, как говорят о ней,

зима московская провинциалу, -
мне, гостю постоянному столицы,
нет этих страхов ничего смешней:
хоть подхватил противный от Катулла
я кашель, дубоглотом что зовут

(мне кашель больше насморка по нраву). -
Сумняшеся ничтоже, многоточий
понавставлять бы где-нибудь вот тут,
да жалко места. Каркалец на кухне
бормочет нечто бранное. - Скажи,

что связывает кроме посторонних
рифм, синтаксиса вьющегося, метра
единого строф этих этажи? -
Все но соплях, - в России связи крепче
не будет, нет и не было, а зря.


НА ВОЗВЕДЕНИЕ   ПАМЯТНИКА   ПЕТРУ
           ВЕЛИКОМУ,
     чуть не взорванного некими
        злоумышленниками,
     творимого коими беззакония
            сочинитель
   оказался невольным свидетелем,
        прогуливаясь мимо

           Строфа 1

 Сей памятник славный Петру - не Петру
      сработан бессмертным Зурабом:
 из вод выходящий стоит на ветру,
      грозя ребятишкам и бабам,
 а ветер вращает его флюгера
 от ночи до ночи, с утра до утра -
      былого величия флаги.

         Антистрофа 1

Огромен, озорен и обл Гулливер,
     на жалких своих лилипутов,
с царями покончивших, родин и вер
     лишившихся, все перепутав,
взирая со гневом сквозь масляный смог
сбивающей  с толку, сшибающей с ног
     очей огнедышащих парой.

            Эпод  1

   Очи долу! - Шлюх  и трусов
           сто кают, -
   теплоход "Валерий Брюсов",
           их приют,
   здесь томится на приколе
           сам не свой,
   частью хлюпая: "Доколе!" -
           носовой:
   Страсть в рулетку со Бесчести-
           ем игрок;
   Грех отплясывают вместе
           и Порок.

           Строфа. 2

Немало  растрачено стран и земель
     немало навеки закрыто! -
Куда, долговязый? - посадишь на мель
     разбитое в щепки корыто.
  Ужели, надменно смотрящий вперед,
  не слышишь, как твой безутешно народ,
       что брошеный ила чет ребенок?

          Антистрофа 2

В Европу не дверь прорубив сгоряча -
     вонючую  трещину, кто бы
потоки заставил струиться журча
     рекой из надутой утробы? -
Надеясь на свой оглушительный рост,
с коня - на корабль, с корабля - на погост, -
     рек новый, рехнувшись, Евгений.

               Эпод 2

     Понапрасну как ни сетуй,
             что ни блей, -
     хватит и помимо этой
             ассамблей.-
     Двое, нобелево чудо
             заложив,
     вылезают из-под спуда, -
             был бы взрыв,
     "грох" - и сыграно и спето,
             зря - не зря,
     но хранит судьба поэта
             от царя.
# # #

                   Олесе Николаевой

Потерявши  голову, плакать по волосам -
    и неблагодарный, и бесполезный
труд, но плачь надрывно, на душу лей бальзам,
    фарисействуй, книжничай, соболезнуй.

На реках Вавилонских, лиру повесив на сук,
    песнь Господню как воспевать? - К гортани
пусть язык прильпнет и в горле застрянет звук, -
    на своей земле отчужденной рта не

растворить. Надейся, люби, а тем паче, верь,
    будь уверена - буду и я уверен,
будто выход есть, не взирая на то, что дверь
    заперта на замок, а ключ потерян.

Это женское дело - плач, хоть ступай в народ,
    сопричислись к ангельскому хоть чину,
хоть направо-налево плоды расточай щедрот,
    потерявши родину и чужбину.

 

# # #
                                                                           
Не прибрано -  как будто по квартире
        прошел Мамай.
-  Еще каких-то месяца четыре -
        наступит май.

Давным-давно заказан, неминуем
        его приход.
-  Давай возьмем и переименуем
        все вещи - от

и до: была немытая посуда -
        а быть дарам;
валялся хлам, но совершилось чудо -
        и вырос храм.

Слоилась пыль  -   поставлена палата:
        налево дверь;
белье в тазу - литого груда злата, -
        поди  проверь.

 Тогда зачем нам дожидаться мая? -
        Исправим  брак,
не рассуждая и не понимая, -
        да будет так!

Да будет так отныне и до века!
        Жена  моя,
"когда в толпе ты встретишь человека, -
        знай, это -я!"

   КЛАССИЧЕСКАЯ   ОДА
   В. В. МАЯКОВСКОМУ

Зам. председателя Земшара!
вознагражден за гертруды,
ходи по лезвию пожара
и битому стеклу воды
свободно, без препон и пошлин,
иль стой на площади, опошлен,
в потеках жертвенной мочи, -
лишь в сумрачное время суток
кучкующихся  проституток,
смотри, В. В., не потопчи.

Смотри, в слепящее рекламой
многоочитое табло
неосторожно, самый-самый!
ножищей  в тысячу кило
не звездани, В. В., навылет,
а то напополам распилят
и переплавят на металл. -
Ломая молниями  строчки,
о свежестиранной сорочке
и памятнике кто мечтал?

Ты, друг всего и вся на свете
и лучший враг всего и вся.
из тех апартаментов в эти
переливающегося,
ты, для горилл и павианов,
как вывернутый  Жорж   Иванов
для павианов и горилл,
поверивших, что солнце - люстра,
но, слава Богу, Заратустра
так никогда не говорил.

В четырехстопном ямбе трудно
сложить сочувственную речь
тебе, как тонущее судно
от гибели предостеречь, -
ни славы нет, ни силы класса,
ни рябчика, ни ананаса...
Стань, кем ты не был, кем ты был,
останься, - старцем и подростком,
всех шумных  улиц перекрестком
и жеребцом  для всех кобыл!

# # #

Сирень отцвела, распустился жасмин
     на Малой Никитской и Бронной, -
единство враждующих двух половин,
     в себя безответно влюбленный,
шагами я меряю улиц пустых
     пространство, ступая сторожко, -
вдруг под ноги шмыг, раздвоивши стих,
     сомнения черная кошка.

В какой-то успел переулок едва
     свернуть я, как все изменилось:
пожухла трава и опала листва,
     поземкой зима зазмеилась,
навстречу киша повалила толпа,
     Москва  переехала в Питер, -
и хладной рукой с горячего лба
     я пот лихорадочно вытер.

# # #

Я спал весь день, -
меня в кровать
свалила лень.
Не открывать
дремотных глаз
хотелось мне, -
и так во сне
за часом час

я пребывал,
пока закат,
лилово-ал,
багряно-злат,
не стал бедней
в какой-то миг,
чем Фростов стих:
I slept all day...

    РОЖДЕСТВЕНСКИЙ   КОЛЛАЖ

С мертвыми надо шутя живым вести разговоры,
слово за слово, но передразнивать их никакого
смысла нет. Итак, приступим. Болтливый Овидий!
мне Вергилием будь и через круги превращений

переведи меня, - не замедлю и я с переводом:
"Так как Пигмалион преступную жизнь про вождавщих
видывал жен, возмущен пороками, коих в достатке
ихней природа душе дала, - холостой, не женатый

жил, - пребывала его без соучастницы спальня.
По белоснежной  меж тем кости, удивляя искусством,
резал, стараясь придать черты, каких ни одной из
жен не врождалось, свое питая созданье любовью.

Девушки как живой -  поверишь! - естественен облик,
и, когда бы стыд не мешал, шевельнулась бы,- скрыло
так искусство в себе искусство. В сердце, любуясь,
чувствует Пигмалион огонь к подделке под тело.

То и дело рукой созданье тянется тронуть:
дева ли, кость ли оно? - и той, в ком уже не заметна
кость, поцелуи дарит - считает ответные, скажет  -
и внимает ей; остаются, кажется, пальцев

отпечатки, но страх - не повыступили синяки бы.
То применение ласк, то даров приношение, милых
девочкам, - для нее: ракушки да гладкая галька,
птенчики да цветов охапки тысячецветных,

крины да пестрота шаров, да слезинки, со древа
сроненные, Гелиад- Затем наряжает красиво:
перстни - на пальцы, на - ожерелье длинное - шею,
в уши -  перлы, на грудь - с бахромою тугую повязку.

Все подошло, - но и без - она прекрасна не меньше.
Уложив на покров, окрашенный в пурпур Сидонский,
он объявляет постель совместной и - будто бы жестко -
шею  подушечками пуховыми  ей облагает."

Остановиться бы хоть на миг, закурить сигарету,
дух перевести, размыслить, посомневаться:
точен мой перевод с латыни? нет ли? - но точно,
я не соперник тебе, изгнанник Римский, с тобою

нечего мне? делить, посему, пожалуй, продолжим:
"Радостный праздник - на всем справляемый Кипре - Венеры
наступил: в золотых рогов загогулинах гибли
под ударами по белоснежным  телки затылкам,

и чадил фимиам; исполнив обряд, подступает
Пигмалион  к алтарю, и робко: "Когда всемогущи
боги, пусть в жены дадут, прошу, - не дерзнув "костяную
деву" вымолвить, он, - как моя, - произносит,- из кости."

Внемлет Венера сама золотая, на праздник сошед свой,
что выражает мольба, и - знак благосклонности -  пламя
вспыхнуло трижды, ввысь языком возметнулось сквозь воздух-
К девочке, только утихло, своей он понесся поддельной.

Вот, над постелью склонись, целует, - образ теплеет;
тянет губы опять, лаская руками при этом
грудь, - размягчается кость и под пальцами, жесткость теряя,
проминается, и поддается (на солнце Химеттский

так же плавится воск), - всем обликом переменилась,
пальцем размята большим, - и верным становится дело.
Замер (как будто и рад, и обмануться боится),
но -  опять и опять рукой принимается гладить.

Тело! - Сомнения нет, - под пальцами жилки забились.
Тут-то Пафосец речь содержательную обращает
к Сонму, благодаря Венеру, потом с поцелуем
приникает к губам уверенно, - жар ощущая,

дева краснеет; открыв зеницы стыдливые свету,
с небесами одновременно любовника видит.
Их союз опекать продолжает богиня. И вот лишь
сомкнуты в полном рога девятижды месяца круге..."

Вижу, ты прикорнул - ни всхлипа, ни храпа - на самом
интересном для нас, телами стиснутых, месте;
спишь без задних ног (так только бесплотные тени
забываются сном), убаюкан гекзаметром скифским.

Все, что снится тебе, пред моими глазами застыло,
проплывая: сидит, обложенный свитками, некто
в мятой накидке, доску, покрытую воском, истертым
ковыряя крючком при свете неярком лампады, -

пишет коряво: "...рожден... (слова неразборчивы) ...имя..."
Свет внезапный слепит ему глаза голубые, -
новая в небе звезда, просияв на Востоке, пространство
заполняет собой, застопоря время - Сидящий

замер (как будто не спит, но шевельнуться боится),
устремленным вдаль созерцает видение взором,
жадные света зрачки расширены, в них - как на снимке -
отпечатлена удивительная картина:

"Вот, спускаясь с горы, стоит человек изумленный,
правую ноту вперед занесший, левую руку;
ветра, густую листву ерошащего! ладонью
властей, порыв иссяк, но дыбором листья подъяты

не волохнутся; над деревьями птичья в полете
стая застыла, крыла раскинув широко; под ними -
звонкие волны катя, река золотая теченье
вдруг прервала; овец, живительной влаги отведать

жадных, на берегу скопилось немало: склонились
над водой, но не пьют, обездвиженные; пастухи же -
на травяном ковре вкруг костра безъязыкого, словно
их застигли врасплох: не жует жующий, берущий

не берет и ко рту подносящий ко рту не подносит."
В чем видения смысл? какое сна толкованье?
где Виргнлий мой овидиовидный? что дальше? -
Стань отныне  звезда Рождества для меня путеводной.

# # #

Эти бездонные ночи в июле,
     О!
Ты вопрошаешь: -  Меня обманули?
     - Да, - отвечаю, - но как!
Лучше  не спрашивай. Долго во власти
     сам обаяния их
я находился, и на тебе, здрасьте, -
     проза испортила стих.



         ГРАФУ ХВОСТОВУ
при выходе из печати избранных его
            сочинений

Певец Кубры, бард Екатерингофа
и прелагатель Буало - с тобой,
какая б ни грозила катастрофа,
навек одной мы связаны судьбой;

днесь под одной - как добрые соседи -
обложкою вплываем в море книг.
Себе ты памятника - тверже меди
и пирамид превыше -  не воздвиг,

но в вечность воспарил, недосягаем,
сев на Пегаса задом наперед:
перед тобой широкошумным Раем
простерт цветник Божественных щедрот.

На ветряную мельницу похожий,
летучему подобен кораблю -
пускай тебя теперь любой прохожий
полюбит так, как я тебя люблю.

Я памятник тебе... В земной юдоли
нет больше смерти, воскресать пора
и снова жить безудержно, доколе
жив будет хоть один, хоть полтора.

# # #

"Эй, черепаха в патине, в паутине,
пыльто покрытая лира! проснись и пой,
длани мои наполнив собою ныне, -
время настало голос подать скупой.

Расширяясь, царствуя, богатея,
будет он раздаваться среди пиров
Муз и Киприды праздных, - моя затея.
нет, не пуста, и внемлющих будь здоров

песне струистой - всем в утоленье жаждам.
Прочь отлетает бремя мирских забот,
рушатся в прах твердыни градов пред каждым,
всякий над миром властвовать восстает.

Дом и слоновой костью блещет и златом,
нету нужды: заполнены закрома
урожаем пшеницы  да ржи богатым, -
метут искусства грезы свести с ума.

Сыну  земли дано утешаться малым,
в море желаний сбыточных утонуть
слаще всего на свете, пока началом
день кончается, дню пролагая путь.

Слава забвению! Память о смерти строгой,
скорбные мысли о том, что для смертных нет
полного счастья, гонит оно, - не трогай,
коль не тобой положено, в мир вошед.

Благо кому и горе одним аршином
меряно, ядовитому не велит
разуму попусту дух угрызать," - Афинам
древле вещал взволнованный Вакхилид.


# # #

Восторгаясь и негодуя,
со своей антикварной лирой,
     мне доставшейся
за гроши на Тишинском рынке,
     беспрепятственно

с вестью по городам и весям,
отдаленным и близлежащим,
     пешешествую; -
браноносных, порфирородных
     повелителей

помянувши  недобрым  словом,
торопиться вдаль, приближая
     цель стремительно,
все равно, что стоять на месте
     без движения, -

знаю твердо. - Коль с треском крепкий
ствол преломлен стрелами молний,
     ветвь становится
боковая внезапно главной
     и единственной

жизнестойкой. -  Муз кареглазых
я не первый любовник, но и
     не последний же,
чтоб за ними взятым приданым
     бестолково рас-

порядиться и безотчетно,
чтоб запас вотще сокровенный
     слов повыболтать
впопыхах, а там - хоть гори все
     синим пламенем,

как несметных богатств наследник,
обуянный страстями- - Пропасть
     не великая
от Гомера до Герострата,
     от могущества

до бессилья. - Трущобы строя,
разнесли могильные плиты
     с позаброшенных,
мхом поросших  кладбищ. - Возводит
     и решительно

 рушит время, камня на камне
не оставив. - Александрия!
     ты, поэзию
между бурь и волнений многих
     сохранившая

неизменной, стократ блаженна. -
Оскудели любовь и вера,
     лишь надеждою
жив еще человек, обломок
     поколения

говорливого бессловесный,
шевеля губами по-рыбьи:
     " Если вымести
весь из памяти сор ничтожный,
     что останется?"

# # #

Златыми иглами исколоты сугробы;
откалывают лед и сбрасывают с крыш;
серебряный расплав сгруится высшей пробы, -
не понимаю я. о чем ты говоришь!

По памяти внимать невнятицу какую
неповоротливый настраиваю слух? -
Безмолвие храня, сознательно рискую
средь пира новых дней остаться нем и глух.

Александрийскою стопой неторопливой
особенно теперь не разбежишься, нет,
за Сумароковым  с победною оливой
и славы с лаврами Хераскову вослед.

# # #
                 
Подписанное именем моим
не мной сочинено, я - не максим
амелин, чьи катулла переводы,
веселая наука и центон,
холодные не мной слагались оды,
хвостова воскрешал не я, а он,
он (а не я) то рифмой, то размером
стремится вслед пиндарам и гомерам.

Мне в голову такого не пришло б,
я - самый заурядный курский жлоб,
из узелков составленный и петель:
хвастун и хам, торгаш и скупердяй -
стихи мне звук пустой, и Бог-свидетель,
что я тут не при чем. - А ну отдай,
кто б ни был ты, взятое не по праву,
лови взамен условленную славу.