2010	2009
	СТАТИСТИЧЕСКОЕ ОЛИМПИЙСКОЕ ВОЛЬНОЛЮБИВОЕ УКРАИНСКОМУ ДРУГУ КАНИКУЛЯРНОЕ	КАКОЙ БЫЛ ГОД, КАКИЕ ПЕРСОНАЖИ! ПИРАМИДАЛЬНОЕ УРА, НАУРУ! ТАРИФНОЕ ФУТУРОЛОГИЧЕСКОЕ САМООБОРОНИТЕЛЬНОЕ АДРОННОЕ ПОСЛАНЧЕСКОЕ ВИДЕООБРАЩЕНИЕ ВАШИХ НЕТ ИСТОРИЧЕСКОЕ ПРОЦЕНТНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ БАЛЛАДА О НИСХОЖДЕНИИ ЗАЩИТИТЕЛЬНОЕ ОДНОКРОВНОЕ ПУБЛИЦИСТИЧЕСКОЕ ЗООЛОГИЧЕСКОЕ APOCALYPSE NOW БАЛЛАДА ОБ ARCTIC SEA НА ДНЕ ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ ПАРНОЕ КИТАЙСКАЯ ЭЛЕГИЯ ЗАРАЗНОЕ НАЗНАЧЕНЧЕСКОЕ ЖИВОПИСНОЕ НАЦЕНОЧНОЕ ПУТЕВОДИТЕЛЬСКОЕ РАЗБОРНОЕ ФАЛЬСИФИКАЦИЯ БАЛЛАДА О ДРУГОМ МЕСТЕ ПОВАПЛЕННОЕ ВЕЧНАЯ РАША СИНОПТИЧЕСКОЕ ЗЛОРАДНОЕ РАССАСЫВАЮЩИЙ МАМО, НЕ ГОРЮЙ! ТЫ ПОНИМАЕШЬ НАС, РАУЖЕЛИНА? МНЕ ХОЧЕТСЯ ИЗБРАТЬСЯ В МЭРЫ СОЧИ NO ESPASARAN И ЭТО ВСЕ УСТРОИЛА МОРАРЬ БЕСТСЕЛЛЕРНОЕ

СТАТИСТИЧЕСКОЕ

Как заявил Росстат на выходные (ему не верить оснований нет), количество чиновников в России удвоилось за эти десять лет. Повсюду — от окраин и до центра — их армия плодится без числа; она уже на два и шесть процента в последние полгода возросла. Иной ответит лексикой анальной, а я прийти в восторг не премину. Я чую здесь проект национальный — чиновниками сделать всю страну, хоть как-то осушить гнилую жижу, что Родину покрыла по края, и сам другого способа не вижу поднять благополучие ея.

Чиновников, по скромному подсчету, в Отечестве сейчас процентов шесть. Все дружно имитируют работу, а что еще им делать? Яйца несть? Не только же чиновники, а все мы — тот, кто ленив, и тот, кто деловит, — в условиях сложившейся системы обречены всечасно делать вид: правитель имитирует правленье, ученый — напряженье головы, леченье — врач, больной — выздоровленье, Минобороны — запуск «Булавы»… Я сам не понимаю, кто виновник, — однако согласимся наконец: честнее делать вид, что ты чиновник, чем притворяться, будто ты борец. Вы можете зайти с другого боку: чиновников не любит большинство, считая, что от них не видно проку. От вас-то много видели его? Сажаете вы, скажем, помидоры, по телику хлопочете лицом, являетесь ли жрицей Терпсихоры иль Талии продвинутым жрецом, штампуете детей в тени алькова, строгаете ли чтиво без затей — и все выходит уровня такого (включая очень часто и детей), — по чести говоря, большая милость, что терпят боги этот свальный грех. Как выразился мой однофамилец в Ванкувере, повесить надо всех. Взамен идей у нас давно «Икея», милиция забыла стыд и честь, нет книжек, нет легкпрома, нет хоккея — но, черт возьми, чиновничество есть. Какой ужасный век Россией прожит! — оно лишь увеличилось стократ; с ним в стойкости соперничать не может ни штатовский, ни прусский бюрократ. Каким алмазом путь его начерчен? Оно вечнее солнца и светил: и Рузвельт сокращал своих, и Черчилль, а нашенских никто не сократил. Устойчивее я не знаю класса — все прочие почти истреблены: рабочих нет, крестьянство — биомасса, весь интеллект расползся из страны… Среди кустов живучей всех терновник, среди конфет устойчивей драже, среди людей прочнее всех чиновник. Он наш народный промысел уже. Мы прежде побеждали в танцах парных, и в космосе, и в области съестной, являли миру Жостово и Палех — а ныне производим этот слой. Не говори, что он подобен гною, молчи про болтовню и воровство: мы скоро станем первою страною, в которой он составит большинство.

Расти и совершенствуйся, Акакий, осваивай высокий перевал! Ведь назывался менеджером всякий, кто воровал и перепродавал? В России мы живем под властью слова, оно наш всенародный шиболет. Пора назвать чиновником любого, кто дожил до четырнадцати лет и паспорт получает. Трудно, что ли? Давайте уж запишем сгоряча учителя — чиновником по школе, чиновником по смертности — врача… Мы сделаемся доблестны и гладки, нам подчинятся армия и суд, нам понесут чины, подарки, взятки — а нынче почему-то не несут, — и я, хоть не имею синекуры и честно морщу потное чело, чиновником родной литературы согласен называться. А чего? Мы меряться талантами не станем, в поэты я не лезу, от греха: поэтом был Андропов. Или Сталин. А я — чиновник русского стиха. Словесность — зло, как молвил Мартин Иден. Цена свободе творчества — пятак. Пускай я буду всеми ненавидим — но ненавидим, кажется, и так… Я сделаюсь Орфеем бюрократов — и в кризисные наши времена команду сокращающий Муратов прогнать меня не сможет ни хрена.

01.03.2010

ОЛИМПИЙСКОЕ

Мы две недели будем жить Ванкувером. Ванкувер будет в каждой голове, по всем общажным комнатам прокуренным, по всем кафе, где только есть ТВ. А победим — толпу наружу выплеснет (плевать, что здесь нежарко в феврале), и все иные звуки мигом вытеснит разгульное «оле-оле-оле». Мы пьяны не Обамами—Маккейнами, разделанными прессой под орех, а жаркими батальями хоккейными, в которых мы едины против всех. Мы бредим не предвыборными урнами — написано нам ныне на роду терзаться лишь катаньями фигурными, а в перерывах — звездами на льду. Ванкувер сдвинул даже Гай Германику, показанную, кажется, на треть, чем вызвал резонанс и даже панику у тех, кто мог еще ее смотреть. Читатели Донцовой и Акунина, ЕР- и НБП-электорат едины в обсуждении Ванкувера — и знаете, я как-то даже рад. Я это все большою ложкой хаваю, и мне сама возможность дорога почувствовать Россию сверхдержавою, не делая при этом ни фига. Снимается на миг проблема вечная: кто патриот? Сегодня все легко: тот патриот, кто будет за Овечкина, Морозова, Радулова и К°.

Что говорить, у нас проблема с имиджем. Наш шоколад хронически горчит. Каким гламуром мы себя ни вымажем — все что-нибудь посконное торчит. У всех ассоциация с Россиею грозна, но содержанием проста: все больше по вранью да по насилию нам достаются первые места. Кому охота называться первеньким в искусстве быть бездарнее и злей? Теперь мы выправляем это керлингом, не говоря про слалом и бобслей. Пусть мафия у нас руками длинными проникла даже в главный кабинет — однако в том, как прыгаем с трамплина мы, коррупции еще покуда нет. А в том, как фигуристка шею выгнула иль как несется с клюшкою юнец — проблемы нет ни со свободой выбора, ни со свободой слова наконец.

И то сказать: Россия — место скользкое, сплошная леденеющая жесть; есть государство чешское и польское, немецкое и штатовское есть, имеется какая-то Британия, где больше прав и меньше держиморд, — но только здесь фигурное катание воистину национальный спорт. Мы только этим в сущности и радуем собравшихся у кинескопных призм — что все скользим, и все-таки не падаем, и даже проявляем артистизм! А то, как меж цензурными рогатками проводим мы простейшие слова, или ментов умасливаем взятками, забыв свои врожденные права? Есть в этом что-то от того же самого искусства извертеться на пупу, которым мастера большого слалома пленяют потрясенную толпу. А то, как мы за все порывы платимся? Уж я не про коррупцию, бог с ней, — про то, как двадцать лет мы книзу катимся, успешно имитируя бобслей? В гостях, в родной газете, в магазине ли — в глазах темнеет, а в ушах свистки… Нет, как хотите, виды спорта зимние России исключительно близки. И как бы там канадцы лбов ни хмурили, а штатовцы ни прыгали в поту — мы лучше прочих сделаем в Ванкувере все то, чему обучены в быту. Мы будем всех эффектней, всех заметнее, ни при каком морозе не дрожим…

Неплохо бы освоить что-то летнее.

Но это нам трудней. Не тот режим.

15.02.2010

ВОЛЬНОЛЮБИВОЕ

Свобода расцветает на глазах. Из всех карманов высунулись фиги. Уже нельзя спустить на тормозах назревшие общественные сдвиги. Широкая дискуссия кругом! За выпад в адрес властной вертикали вчера ты был бы нации врагом, а нынче только крысой обозвали, что с тонущего рвется корабля. Насколько положенье стало кислым! Глядишь, еще в начале ноября такой диагноз просто был немыслим, — но глиняный шатается колосс, в обшивке течь, морская даль свинцова… И это ведь сказал единоросс! А я бы мог подумать на Немцова.

Миронов вдруг пополнил ряд борцов. Вот стоящее выхухоли чудо! Рылеев, Герцен, Сахаров, Немцов и Азеф (сорри, Азеф не отсюда) кричат в восторге: прибыло полку! Нашелся под кремлевским одеялом герой, который верности пайку предпочитает верность идеалам! Он будет посрамлен и посечен, и вышвырнут из питерского ряда — за то, что отозваться кой о чем посмел не так восторженно, как надо. Почувствовал ли что-то наш пострел и загодя вступил на путь опальный — иль долго зрел, и все-таки прозрел, и будет зажигать на Триумфальной? По совести, причина не важна для дружно потрясенных миллионов, а важно то, что супротив рожна совместно прут Лимонов и Миронов!

Нарушена томительная тишь. Калининград прославился протестом, а кстати, Триумфальная, глядишь, к исходу года станет модным местом. Здесь пролегал еще недавно фронт, а нынче знаменитостей без счета: лоб в лоб с бомоном сходится ОМОНД — опять я вроде перепутал что-то… Отныне тридцать первого, к шести, гламур, уже шалеющий от скуки, сюда стечется, чтобы развести менты его могли под белы руки. Какое бушевание страстей! Элита, чай, не мусорная урна… ОМОН автограф просит у гостей, а если бьет, то ласково, гламурно. Накушаются, скажем, господа — и скучно им в реальности постылой: «Айда на Триумфальную?» — «Айда! У них тусовка со святой Людмилой». И пусть порой положат в грязь лицом — но это и полезно, и здорово. Ужасно модно стало быть борцом. Мы скоро там увидим Соловьева Владимира — полезно натощак разок-другой проехать в автозаке… А там, глядишь, и Ксению Собчак с Минаевым и Тиной Канделаки.

Свобода, блин! Уже и враг заклят вписался в установленный порядок: Гонтмахера и Юргенса доклад не вызвал ни погромов, ни посадок. Хоть Дубовицкий, может, и сердит — но промолчал, корректность соблюдая; под окнами ИНСОРа не галдит с каменьями «Россия молодая»; в гуманитарной гнилостной среде жужжит жежешка: дескать, резковато… «ИНСОР призвал к разгону МВД!» — «Да что там МВД! К вступленью в НАТО!» Общественность желает срочных мер. Повсюду либерал на либерале. «А вы слыхали? В Омске, например, уже с плаката Путина убрали!» — «Не может быть!» — «Да чтоб я был здоров. Тандем буквально в шаге от раскола…» Такое потрясение основ сравнимо только с сериалом «Школа».

Иной, конечно, чем не шутит черт? Закон не писан циникам-невежам! — заметит, что свобода — третий сорт, и пахнет чем-то тухлым, а не свежим. А я, напротив, радуюсь всегда — в России не резон мечтать о многом. Какая диктатура, господа, такая и свобода по итогам. Культура, власть, промышленность и спорт, борцы, творцы, ценители и судьи — здесь все уже настолько третий сорт! И вы того же качества по сути.

Но главное, что радует меня, воспитанного Родиной поэта, — не эта колготня и мельтешня, не оттепель игрушечная эта, а то, что цел оптимистичный слой, потрепанный, но верящий при этом, что собственная задница весной — не та же, что зимою или летом.

08.02.2010

УКРАИНСКОМУ ДРУГУ

Мой украинский бедный брат, в неразберихе неповинный! На ваш предвыборный расклад гляжу с сочувственною миной. Вы на опаснейшей черте. Уже пора прорваться гною. Ваш выбор между Я. и Т. чреват гражданскою войною. Противоборство двух чудил занятно выглядит снаружи, но кто б из них ни победил — все будет так же. Или хуже. Я рассуждаю как знаток об этих ваших перебоях. Довольно мучиться, браток! Проголосуйте за обоих. Вот мы не ведаем проблем и жизнь свою считаем раем, поскольку выбрали тандем и с этих пор не выбираем.

Я полагаю, в наши дни выходит медленно из моды вопрос, терзавший искони все просвещенные народы. Поверь, малороссийский друг: зря политологи шалеют. Все выбиравшие из двух потом о выборе жалеют. Заткните лживую печать, чьи предсказания зловещи. Учитесь мирно совмещать противоречащие вещи.

Допустим, есть у вас жена и есть любовница при этом, и ваша жизнь осложнена, что даже нравится поэтам, — но вы при этом не поэт, Господь таланту вам не выдал, у вас уже терпенья нет ежесекундно делать выбор, — но кто мешает совместить, на съемной крошечной квартире три дня у девушки гостить — и дома отдыхать четыре? Я это знаю наизусть и, между прочим, часто видел. Жена обидится — и пусть. Скажите, что она нацлидер. А если девушка подчас, у двери перед вами стоя, воскликнет, промокая глаз, — мол, я не понимаю, кто я?! — вы, не теряя простоты, скажите строго и приватно: «Надежда либералов ты! Модернизатор ты! Понятно?» Зачем всегда идти на крест? Земля утыкана крестами… Когда уж очень надоест, их можно поменять местами.

Да! Выбирать и то, и то — залог свободы и покоя. Надеть ли шубу иль пальто? Одно наденьте на другое! Купить ли кошку или пса? Двоих. Признаюсь вам интимно: они повоют полчаса и уничтожатся взаимно. Когда-то — был я молодой — в потоке праздников и буден я страшно мучился с едой: был всякий выбор очень труден. Как выбирает ваш народ меж скромной плешью и косою — так я мечтал про бутерброд, но с сыром или колбасою — не мог решиться никогда. И так как требует утроба, чтоб падала в нее еда, — я горевал, но лопал оба. Семья устала повторять: худей, бери пример с соседа! Но мы отвыкли выбирать, и я съедаю два обеда. Уже давно, как Винни-Пух, в норе не видящий просвета, не в силах выбирать из двух, я выбираю то и это. А так как разницы давно не видно между полюсами — то кто там главный, все равно. И вы поймете это сами.

Пора от лидеров своих не ждать ни правды, ни опеки.

Скорее выбери двоих и позабудь о них навеки!

18.01.2010

КАНИКУЛЯРНОЕ

Хвала богам, настал конец каникул. Давно не помню времени трудней. Я весь декабрь мурлыкал и курлыкал, предчувствуя двенадцать пьяных дней, — и как же, братцы, были мы неправы! Метафорами мыслящий поэт, я вижу здесь метафору халявы, микромодель недавних тучных лет (одни считают — семь, другие — девять). И сам я был Отечеству под стать: мне было можно ничего не делать, а только жир копить и газ пускать. Прямое сходство: после долгих тягот, увязнув скопом в пьянстве и еде, мы празднуем, что стали старше на год (вот тоже повод! — но другие где?). Включили телик — сплошь родные лики: Боярский, Алла, Галкин в колпаке, — и президент сказал, что мы на пике, прозрачно намекнув, что мы в пике, и потекло шампанское в бокалы, и, утверждая празднество в правах, бокалы эти стукнулись боками, и долгий звон отдался в головах.

Три дня я пил. В гостях, а частью дома, а частью по кафе, где пьет бомонд, и щедро тратил, не боясь облома (за этот год я прикопил стабфонд). Я пил, как полагается поэтам, ловил стаканом пенную струю, неоднократно падал, и при этом казалось мне, что я с колен встаю. «Да, ты велик! — шептал мне пьяный демон. — Теперь мы впали в правильный режим!» Естественно, я ничего не делал, но полагал, что это заслужил: довольно мы страдали в девяностых в руках демократической орды — теперь пора отправить псу под хвост их. Долой труды, пора жевать плоды!

Три дня я ел. В гостях, а чаще дома. Уже остались щелочки от глаз, а в животе — подобие «Газпрома». Я ел и думал: «Вот, я средний класс». Я лопал в понедельник и во вторник. Все отдыхали. Мир был тих и пуст — порою скребся одинокий дворник, но он же гастарбайтер, так что пусть. Мне так и представлялась жизнь богатых! Включаешь телик, как заведено, — там новости, как все ужасно в Штатах, а также наше старое кино. Порой мелькал Медведев или Путин — их различать уже мешал живот, — и этот мир казался так уютен, что я уже задремывал. И вот…

Три дня я спал. Пусть кто меня пытал бы — не встал бы я. Мой принцип был таков. За окнами с утра рвались петарды, и мне казалось — я в кольце врагов, в опасности, как выражался Ленин, в осаде, блин! Я спал без задних ног и был во сне настолько суверенен, что разбудить меня никто не мог. Лишь на четвертый день, восстав с дивана, прокрался я по комнате, как вор: понадобились мне сортир и ванна, а вслед за тем я вырвался во двор.

Там снег лежал повсюду ровным слоем (уснул и дворник, гость чужой страны). Никто уже ни пением, ни словом не нарушал окрестной тишины. Ни замыслов, ни принципов, ни правил — лишь ровный снег, холодный белый лен. Я все проспал. Я где-то все оставил. Я был непоправимо обнулен. Эпоха докатилась до финала и замерла на новом рубеже — лишь цифра на часах напоминала, что нулевые кончились уже.

Да, кончились! Проевши, что заныкал, я осознал, от перепоя желт, что наконец пришел конец каникул, предел халявы, кризис и дефолт; что акции мои подешевели, что все соседи стряхивают сон, что если б я резвился в Куршевеле — то смысла не прибавил бы и он; что кончилась эпоха карамелек и что моя родимая страна похожа не на телик, а на велик: когда не едет — падает она.

Проехал МАЗ и бодро забибикал, забегали троллейбусы к шести…

Товарищи! Пришел Конец Каникул.

Какое счастье, Господи прости.

11.01.2010

КАКОЙ БЫЛ ГОД, КАКИЕ ПЕРСОНАЖИ!

В моем окне порхает снег московский. От перечня обломов и обид, от слов «Медведев», «кризис», «Ходорковский», по совести, уже в глазах рябит. Не хочется на это силы гробить, а хочется лирических стишков: рождественское что-нибудь, как Роберт, пушистое, как Алексей Пушков… Был год, конечно, так себе, но братцы! Среди петард, в рождественском дыму гляжу назад — и очень может статься, что мы еще заплачем по нему.

Согласно новогодних вечных правил, я б несколько примет его назвал. Был недоцарь, который нами правил, был явно углубившийся развал. То кризис, то Саяны бьют по нервам, а вы чего хотели? Поздний Рим… Формально первый так и не был первым, хотя уже не хочет быть вторым. Кто виноват? Какой заморский Даллес взрастил для россов этот корнишон? Ничьи надежды вновь не оправдались, а пару раз он просто был смешон — с Калашниковым, скажем, с поясами, возникшими бог знает почему… Но может статься, мы еще и сами когда-нибудь заплачем по нему.

А что? Среди всеобщего распада уже созрели новые плоды. Есть те, кто четко ведает, как надо. Они уже едины и тверды. Для них важнее действовать, чем кушать; для них важнее сущность, чем фасад, и государство местное обрушить им проще, чем два факса отослать. Что говорить про наше государство, тем более сейчас, под Рождество? Ему присуще низкое коварство, идиотизм, а также воровство; во мне не усмотрите святотатца, порой оно похоже на тюрьму, порою на бордель… но может статься, что мы еще заплачем по нему.

Да, масс самодеятельность — не шутка, но мы крепчаем, если нас гребут. Гниенья сорок лет представить жутко, не менее печален русский бунт, и я готов к подобному сюрпризу. Кто перемен боится наверху — тот может получить однажды снизу внушительное русское ху-ху. И если мы заварим эту кашу в стократно перестроенном дому — то, допускаю, зная нашу Рашу, что мы еще заплачем по нему.

Отечество привыкло к неудачам и не привыкло, чтоб наоборот, но мы ведь и по ним охотно плачем. Мы очень ностальгический народ. Посмотрим, плечи старые ссутулив, подобный трехрублевой колбасе застойный «Кабачок «13 стульев» — и плачем, а тогда плевались все! Где так умеют вещь одну и ту же то оплевать, то в перлы произвесть? То ль наша жизнь становится все хуже, то ль мы себе не нравимся как есть — но жизнь без ностальгического флера всегда напоминает нам чуму. Нам тошно от всего. Но очень скоро мы, может быть, заплачем по всему.

Посмотрим же без долгих разговоров на нынешний из будущего дня. Байсаров, Орбакайте и Киркоров — какая прелесть! Ближе, чем родня! Дымовский! Евсюков, его коллега! Движенье «Наши» — детский грех Кремля! Премьер, критиковавший меч Олега, Сурков, застывший около ноля, Чичваркин, Исмаилов и другие, Байкал, футбол, Кобзон и «Черкизон»… Ах, дорогие! Что за ностальгия! Я тронут, умилен и прослезён. Все вынули платки, никто не ропщет… «здесь лучший вид, — замечу я, грустя, — на город, если сесть в бомбардировщик, а на эпоху — двадцать лет спустя. Какой был год, какие персонажи!» Не сборище козлов, а сонм планет… По совести, мне как-то жалко даже, что я такой посредственный поэт — Гомера им! Но как-то нет Гомеров в тандемоуправляемой стране. Терпи меня такого, критик херов. Лет через сто всплакнешь и обо мне.

25.12.2009

ПИРАМИДАЛЬНОЕ

навстречу 130-летию «отца народов»

УРА, НАУРУ!

Нам было бы стыдно, когда б, цедя новогодние вина, свой истинный новый масштаб Отечество не предъявило. Два мощных прорыва подряд, о коих на Западе сдуру порой со смешком говорят, — полет «Булавы» и Науру. Как много России дало родство Дорофея и Кони! (И Думу еще прорвало*. Но это бледнеет на фоне.)
Сюрпризы планете неся, мы смотримся жирно и росло. Во-первых, Норвегия вся, от дальних провинций до Осло, трепещет на зимнем ветру, заметивши над головою большую-большую дыру, пробитую там «Булавою». Глядят из космической тьмы смущенные фактом светила… А если бы целились мы? А если б удачи хватило? Взлетела неправильно — пусть; сюда б Королева — да где он… Но если проваленный пуск такого эффекта наделал — представьте, какие слова вы все закричите, забредив, когда полетит «Булава» туда, куда скажет Медведев! Вот будет effet politique** — а то уже больно вы прытки… Она полетит, полетит, хотя и не с первой попытки! Тогда мы при всех, на миру, предстанем сильнее и краше. Пока же глядите в дыру — в ней видно грядущее ваше.
Вот вы говорите, развал — а нашу, пардон, креатуру, Абхазию, нынче признал атолл под названьем Науру. Иной бы качнул головой — чего там, коралловый бублик! — но это ж рекорд мировой, мельчайшая, блин, из республик! Вмести это чудо в уме, задумайся к Новому году: там площади — двадцать кэмэ, там нет городов, а народу — не более тысяч шести; но все-таки любят культуру, Россия там вечно в чести, а в гимне поется: «Науру, Науру превыше всего!». По-моему, очень неслабо. Мне видится в этом родство и тайное сходство масштаба. Когда-то Гагарин летал, и все любовались на Юру, но старится даже металл. И мы поравнялись с Науру. Как любит мечеть муэдзин, как любит Петрарка Лауру, как в Киеве любят грузин, так русские любят Науру. Поистине, дожили мы, что русскую нашу натуру не все понимают умы, а только Науру, Науру! Наглядный построился ряд, простой и любимый, как мама. Про нано везде говорят — и вот оно в действии, нано! Взгляните на русскую власть — я сроду такого не видел, — куда еще можно попасть, став незаметней, чем лидер; припомните наноитог всего, что страна воротила, вступивши на новый виток стабильности и позитива, припомните книг большинство и общества температуру, — и вот увенчанье всего: признанье атоллом Науру! Вот символ текущей поры, кокосовый остров прогретый, по площади меньше дыры, пробитой российской ракетой. Лети же, моя «Булава», быстрее лети и смелее! Плебеи рулили сперва, но их победили пигмеи. Во дни удалого зверья Россия твердила: «Гренада!»
Науру, Науру моя! Другого припева не надо.

* Прорыв отопления в Думе 15 декабря вывел из строя машину для голосований.
** Политический эффект (фр.).

ТАРИФНОЕ

Вот тут кричат, что подняли тарифы на ЖКХ, на воду и на свет, и все клюют правительство, как грифы, а я его за это клюну? Нет. Теперь тарифы вырастут на четверть, так порешили властные слои — но требует признать простая честность, что их расходы выше, чем мои. «Давайте все поддерживать корону!» — воскликнет государственник-поэт. Им надо, например, на оборону. А нам на оборону надо? Нет. Мы требуем от Родины мачизма. Дрожи, сосед, и в ужасе глазей. В кольце врагов живет моя Отчизна, а я, наоборот, в кольце друзей. Мне надо, чтобы денег ей хватало, и чтоб она всегда была права, и чтоб хоть через раз над ней взлетала экстримная ракета «Булава». Пусть увеличат хоть наполовину тарифы эти в пять ближайших лет. Им нужно, например, на медицину. А мне на медицину надо? Нет! Подобно древнеримскому герою, я помощи подобной не хочу, я сам себе скорее вены вскрою, чем сдамся участковому врачу. Его глаза прицельные не лживы. Он аспирин мне бросит, как врагу, и мысленно взревет: «Зачем вы живы?!» — и я ему ответить не смогу. Я лучше как-нибудь самолеченьем — отварами, настоями, драже… И, кстати, точно так же с обученьем: оно нужнее им, а я уже.
Иной еще, конечно, скажет сдуру, что жаль отдать заветных пять монет, — но государству нужно на культуру. А мне на это дело надо? Нет. Им надо патриотов настоящих воспитывать, чтоб социум крепчал, им надо миллиард на зомбоящик, а я его забыл, когда включал. Политика — отдельная отрада, хоть от нее, похоже, только вред: на выборы им тоже денег надо, а у меня и выбора-то нет. Мне были бы колбаска, сыр, заварка, заветный микояновский овал… Я позабыл, когда голосовал-то, и не пойму, зачем голосовал. Им надо и на армию, зараза, на МВД, на ГРУ и ФСБ, на водный транспорт, на добычу газа (ко мне он сам приходит по трубе)… На все потребна звонкая монета, без этих служб не выстоять Руси, а мне-то разве нужно ФСБ-то? Совсем не нужно, Боже упаси! Опять же инновации, да нано, да корпораций жадная орда, — а мне-то это нано разве надо? Его я и не видел никогда… Я отдавал бы пять шестых зарплаты, дойдя до состояния мощей: ведь у страны — немыслимые траты на тысячу бессмысленных вещей. О, эти ниши! Надо содержать в них — прошу заметить, в кризисном году, — бездельников тупых и кровожадных разнузданную жирную орду, от госпожарнадзора и до ФСИНа, и всем вручать кокарды и значки… А нам с женою — только дочь и сына, и то дочурка замужем почти. Мы вам отдать последнее готовы: зарплату, кухню, спальню, кабинет… Юстицию мне эту надо? Что вы! Милицию мне эту надо? Нет! Все это надо вам, налогосборцам, вы это для себя и завели — а я доволен чаем, разговорцем, родным автомобилем «Жигули», супруги понимающей ухмылкой, романом, что дорос до трех частей… Порою гости явятся с бутылкой — но я могу и выставить гостей! Потребности у нас давно немноги, пускай гламуром балуется гнусь: утройте все тарифы и налоги — я вам за это в ноги поклонюсь. Возьмите все. Оставьте мне за это привычный стол, двуспальную кровать и сколько вам не жаль воды и света (при этом газа можно не давать). Пускай кровать поскрипывает ржаво, пускай на плитке хлюпает омлет…
Вам надо делать вид, что вы держава.
А у меня такой проблемы нет.
14.12.2009

ФУТУРОЛОГИЧЕСКОЕ

Когда-нибудь — хоть, думаю, нескоро — прогнав вопросы через решето, в эфире для прямого разговора появится Еще Не Знаю Кто. Немало лет, а то десятилетий пройдет, пока пробьется в теледом не Первый, не Второй, а кто-то Третий, во что сегодня верится с трудом. Не знаю, сколько лет ему сегодня: десятый класс? Детсад? Четвертый курс? Откуда он — Коломна, Лобня, Сходня? (Боюсь, что Питер выбрал свой ресурс.) Не знаю, из каких он вышел партий, кого он любит, на кого сердит, чем занят он — сидит ли он за партой, в песочнице иль попросту сидит, — но разговор наедине со всеми останется и в эти времена. Он будет вечен, как программа «Время», и так же откровенен, как она.
Я так и вижу это, ибо видел таких мостов не менее шести. Как ни зовись национальный лидер, но ритуал он должен соблюсти. Сначала он стране раздаст подарки, как подобает первому лицу: часы — бойцу, учителям — приварки, очки — слепцу, припарки — мертвецу… Отвалит пару бабок паре бабок, заменит в Чухломе сливной бачок; в избушку, завалившуюся набок, пришлет джакузи — мойся, мужичок! Короче, будет все по вечной схеме, чтоб веселей смотрел простолюдин; но в рубрике «Наедине со всеми» имеется вопрос еще один. Мацкявичус, уже седоволосый, подтянут, но морщинист и согбен, озвучит как бы нехотя вопросы об участи известного NN.
Кокетничая малость перед массой российской, самой массовой из масс, премьер ответит с легкою гримасой: «Я говорил об этом много раз. Совсем недавно, кажется, в Париже мне задали на брифинге вопрос об этом же, и кажется, что вы же. За этим я вас, собственно, и вез. Сейчас, ввиду такого многолюдья, немного повториться — не беда: все происходит в рамках правосудья. Ведь вы же жили, кажется, тогда? Все помнят эти подкупы и взятки, лавину умолчаний и подмен. Да там убийств доказанных десятки, хоть убивал, конечно, не NN! Конечно, нет. Еще бы не хватало. Надежно были спрятаны концы: довольно было окрика, сигнала, а действовали верные борцы. Не для себя ж старались эти перцы, безликое, тупое большинство, его единоверцы, селигерцы, надежные сопитерцы его? Однако счеты мы сводить не будем, хоть кое-кто порою норовит. В России насладиться правосудьем имеет право каждый индивид. Приятный факт я вам припас нарочно, коль зритель справедливости взалкал: вот этот «Группфинанс»… не помню точно… там упомянут, кажется, Байкал… так вот, поскольку он во время оно, что было от коррупции черно, присвоил деньги не вполне законно — народу это все возвращено. Бабло пошло на пенсии, на детство, на стариков, изношенных трудом, построен целый дом на эти средства — прошу вас, покажите этот дом! А прочее досталось людям верным: весь капитал без ложного стыда я разделил с проверенным концерном «Финанс-арест-инвест-туда-сюда». Пускай они не светятся публично, не открывают честного лица — однако мне они известны лично и преданы свободе до конца!».
Простой народ, не сдерживая пыла, приветствует закона торжество…
Хочу ли я, чтоб это так и было? Нет, не хочу. И более того: я не люблю ликующего быдла. Признаться, парадигма эта вся уже давно Отечеству обрыдла. Зачем менять гуся на порося? Так было при татарах, при хазарах… Я не хочу — подальше от греха — ни МБХ держать на жестких нарах, ни тех, кто слал на нары МБХ. Покуда месть пирует в наших душах, Отчизна не увидит перемен. Хотел бы я, чтоб на вопрос ведущих об участи известного NN ответил так преемник сухопарый, сплошных зубов показывая ряд:
— Живет в Европе. Пишет мемуары. Задумался о многом, говорят.
07.12.2009

САМООБОРОНИТЕЛЬНОЕ

Виват, виват, Рашид Гумарыч, визирь по внутренним делам! Услышав то, что ты гутаришь, мы раскололись пополам. Уже давно таких изюмин не выдавал ничей язык. Одни кричат, что ты безумен, а я скажу, что ты велик! За ужас «Невского экспресса» и за разборки меж братвой тебя и так терзает пресса, но это грех не только твой. Не оправдав тебя ни разу, не стану поднимать пращу: ты выдал нам такую фразу, что я за все тебя прощу. Развязному центуриону ответ отныне будет быстр: мандат на самооборону нам выдал профильный министр. Коль мент превысил полномочья и очевидцы не спасут — его не стану в суд волочь я: видали мы российский суд. Победа в нем невероятна, прошу простить за прямоту. Теперь мы вправе адекватно ответить этому менту. Увидев взор его звериный (а так взирает большинство), мы можем дать ему дубиной, и нам не будет ничего.
Хоть поздно, перед Новым годом, — но правда произнесена: меж государством и народом идет горячая война. Такой почин достоин гимна, как сцена «Ленин и бревно». Отныне будет все взаимно, зеркально будет и равно. Законной яростью ведомы, мы поглядим по сторонам — и к вам применим все приемы, что прежде применялись к нам. Не называйте это бредом-с: приметы времени круты. Теперь мы ждем от прочих ведомств такой же честной прямоты. Что делать, солнце не без пятен. Пришла пора ответных мер: ведь может быть неадекватен не только милиционер. Иной налоговый инспектор налит такою чернотой, что самый злобный вивисектор на фоне этого — святой. Иной крутой судебный пристав, привыкший всех рубить сплеча, так беспардонен и неистов, что просто просит кирпича! Когда гаишник-шизофреник нарушит правила свои — потребовать мы вправе денег от представителя ГАИ. Вчера терпели, как овечки, но нынче все наоборот — и при отсутствии аптечки пускай он платит пару МРОТ. Я знаю аргументы эти, мне предъявляли их сполна: «Шеф, у меня жена и дети, и мне не платят ни хрена». И сумму требует по смете. А я отвечу в наши дни: «Теперь у всех жена и дети! Плати иль палочку гони».
О, счастье местного разлива — побыть с властями заодно! Кассиру крикнуть: «Живо, живо! Вы тут одна, а нас полно!» У продавца, как некий витязь, урвать излишек ветчины. Сказать врачу: «Не суетитесь, вы все равно обречены!» Не дожидаясь угнетений, когда идешь голосовать, подделать сотню бюллетеней, а в прочих член нарисовать… Пускай дурной учитель в школу приводит дряхлого отца, и тот, потупив очи долу, скрипит: «Простите сорванца…» А можно, предложить рискую, засесть пред линзой голубой, включить программу новостную, жену для смеха взять с собой, позвать друзей, накрыть поляну, в петлицу сунуть микрофон — и врать в лицо телеэкрану, пока не покраснеет он.
В душе я пацифист отчасти и зла не знаю за собой. Я не хочу ответить власти ни катаклизмом, ни борьбой, ни буйным маршем, ни террором — все это в общем перебор; но всем, кто клал на нас с прибором, давно пора вернуть прибор. Проснется Родина не скоро, но это важная черта — хамить нахалу, грабить вора, обороняться от мента… Хоть этот путь еще в начале, на нем величия печать.
Вы нас любили. Мы крепчали. Настало время вам крепчать.
30.11.2009

АДРОННОЕ

Ребята-физики, мы с просьбою огромной к вам обращаемся. Серьезно говоря, уймите как-нибудь коллайдер ваш адронный, опять запущенный к исходу ноября. Не черных дыр боимся мы, на самом деле: у нашей Родины особенная стать, мы столько лет уже в такой дыре сидели, что от коллайдера чернее ей не стать. Не то чтоб русичи конца боялись света: в своей истории, дырявой и худой, мы столько раз уже испытывали это, что он нам кажется естественной средой. Проблема в том, что меж правителем законным, чьим попечением Россия вознеслась, и этим долбаным коллайдером адронным осуществляется мистическая связь. При первых признаках рабочего режима машины адовой — сейчас же, как назло, он принимается острить неудержимо. Как пишут классики, Остапа понесло. Едва поднимемся, едва поправим имидж, едва научимся общаться с Dawning street — как имидж рушится, и фиг его поднимешь, когда он заново чего-нибудь сострит. Всех этих выходок, ужасных и нежданных, причиной страшное подземное кольцо. Ведь вы же физики, адепты точных данных! Закономерности, как видим, налицо.
Допустим, осенью две тысячи второго, едва строительству был шумный дан почин, он при значительном стечении народа про обрезание в Брюсселе отмочил. Мы сразу поняли, что дело тут нечисто. Вы только вырыли гигантский котлован — а он решил уже обрезать журналиста. Ваш бублик атомный его заколдовал. Когда ж построилась коллайдера основа и в нем забегали протонные пучки — в начале осени две тысячи восьмого остатки выдержки утратил он почти. Остроты сочные пошли тогда сплошные: желая вывалять противника в грязи, за место некое сулил Саакашвили повесить лидер наш в беседе с Саркози. Потом вы гепнулись, случился промежуток, публично каялся проектный институт — и пару месяцев мы прожили без шуток, но вы исправились, и шутки тут как тут. Спросили зрители: ужели вы решили покончить с Грузией, повесив заодно за место нежное одно Саакашвили? И он осклабился: не только за одно! Он этой шуткою с Отечеством поладил, неприхотливые порадовав умы; шутил и дальше бы, но, к счастью, ваш коллайдер из строя вылетел до будущей зимы.
И вот вы заново пустили эту штуку, хоть мир испуганный протесты заявлял, и он, почувствовав, опять озвучил шутку — опять по адресу грузин и киевлян. Теперь он выступил острей и ядовитей на тему давнего грузинского греха — мол, пусть без галстуков гуляют Миша с Витей, а то ведь слопает! (И пресса: ха-ха-ха!) Ведь это уровень уже страны-изгоя, взамен аттической — слабительная соль… Ну пошутил бы он про что-нибудь другое, не столь убогое, дворовое не столь! Острота, плоскостью сравнимая с оладьей; намеки толстые, как холощеный кот… Что будет с Родиной, коль этот ваш коллайдер не остановится еще хотя бы год?
Какого юмора сподобимся тогда мы, когда раскрутится проклятое кольцо? Про что пошутит он? Про темноту Обамы? Про душу Хиллари? Про чье-нибудь яйцо? Про косу Юлии, про отравленье Вити, про истребление оранжевой чумы?
Я вас заранее прошу: остановите.
Когда не шутит он, не так рыдаем мы.
23.11.2009

ПОСЛАНЧЕСКОЕ

Зaчем сегодня встал в такую рань я? Затем, чтобы раскрыть газетный лист и текстом федерального посланья проникнуться, как честный журналист. Читаю в сотый раз, глаза ломаю, зову жену, припахиваю мать — и как-то все равно не понимаю, каким умом мне это понимать. Повеяло забытым ароматом — программой «Время», «Новостями дня»… Речь Брежнева на съезде двадцать пятом была сенсационней для меня. Ищу меж строк, доискиваюсь смысла, включаю запись и сверяю с ней — добро бы стало горько или кисло, но остается пресного пресней. Где истина? Куда ее загнали? Как выглядит медведевская Русь? В искусстве расшифровывать сигналы с Павловским и Белковским не сравнюсь, но все-таки… хотя б по части стиля… какой посыл желателен властям?! Задачи этой в целом не осиля, попробуем дознаться по частям.

Вот, например, приковывают взоры и смутною тревогой полнят грудь нажимные, но праздные повторы каких-то слов, не значимых отнюдь. Наверное, пришла такая фаза, что надобно с какого-то рожна «культуру» повторить подряд три раза и намекнуть: культура нам нужна. Затрачиваю долгие усилья на плоскую, как масленичный блин, цитату из Леонтьева Василья: на этом месте мог бы быть Ильин! На что он намекает, так запутав простейшие понятья: «Вместе с тем развитие гражданских институтов возможно лишь для развитых систем»?! Узнает ли читательская масса, какой резон, забалтывая суть, на масленность промасленного масла с трибуны осторожно намекнуть? Мне видится отвага в главной фразе — как кочерыжка, спрятанной в кочне: не все у нас нормально на Кавказе и даже, страшно вымолвить, в Чечне! Вдобавок начинаю сомневаться, как всякий просвещенный индивид, что нам потребно много инноваций: о них он слишком часто говорит. Как некогда учил еще Гораций, назойливый повтор похож на ложь. Боюсь, что нам не нужно инноваций, а что нам нужно — разве разберешь? Пускай я как пророк немного стою, но если инновации творить мы вздумаем с решительностью тою, с какой он стал об этом говорить — посредством бесконечных экивоков, сигналов и намеков с полным ртом (так робкое дитя, стакан раскокав, сказать боится матери о том), — в две тысячи, быть может, девяностом, когда пойдет мой правнук под венец, об интернете четырехполосном узнает Подмосковье наконец.

Посланье прочитав четыре раза, я начал недвусмысленно дрожать: там есть одна отчетливая фраза — о том, что надо все-таки сажать. Весь прочий фон настолько густо вышит, что начисто закрыт видеоряд, — но эту фразу, думаю, услышат и даже в жизнь охотно претворят, не отделяя праведных от гадин, добро от зла, торговцев от менял… Она и есть сигнал, который даден. И если б я посланье сочинял, то я б его построил много проще, понятнее для всякого ума:

— Настала осень, облетели рощи. Я думаю, потом придет зима. Рискну еще заметить дерзновенно, что лучше автопром, чем нефтехим, что лошади едят овес и сено, что быть хорошим лучше, чем плохим. Люблю цветы. Прекрасен вкус компота. Отчизну любит каждый патриот, а если кто-то где-нибудь кого-то, то это лучше, чем наоборот. Прекрасное должно быть величаво. На вкус приятна вкусная еда. Когда ученый кот идет направо — заводит песнь, а сказку никогда. Бездельнику безделие отрада, а труженик обычно любит труд… но главное — сажать, конечно, надо.

Пускай меня в спичрайтеры берут!

16.11.09

ВИДЕООБРАЩЕНИЕ

Майор Дымовский из Новороссийска, Отечества и Путина слуга, крутой оперативник, гений сыска, хотя и приторможенный слегка, почувствовал, что кризис на пороге и что дела в стране нехороши, и разместил в своем видеоблоге к премьеру обращенный крик души.

Он там ему сказал, что честь имеет, что жизнь ему уже не дорога, что типа у него рука немеет, а медики не лечат ни фига, что долго он терпел и вот решился, поскольку жизнь буквально доскребла; что двух он жен на должности лишился (они ушли, поскольку нет бабла); что все новороссийское начальство относится к майорам, как к скотам, а так как он со многими общался, то так повсюду, а не только там; что произвол начальников чиновных в Новороссийске бешено раздут, что вынужден сажать он невиновных, а то иначе денег не дадут, что вот ему уже не дали справку, хоть он зубец и будущий отец… «Давайте вообще уйдем в отставку!» — он предложил премьеру наконец.

Немедля зароилось много слухов. В Новороссийск инспекторы стеклись. По виду наш майор — типичный Глухов, сбежавший, если помните, в Тифлис, с той разницей, что тот сбежал с оружьем, а этот вынес мусор из избы, — но Родина с рыданием белужьим готова им обоим дать как следует. Естественно, у этих двух диковин различья осязаемые есть: был Глухов нем, Дымовский — многословен. Тот — дезертир, а этот все про честь. У Глухова движенья были ватны, а этот брав и выправкой удал, — но оба до того неадекватны, что я бы им оружия не дал. Майор ведет такие разговоры, как будто он обкуренный в дугу, и если таковы у нас майоры — старлея и представить не могу.

Не думаю увлечь своим примером того, кто нацгерой и полубог, но если б я России был премьером — я тоже бы завел видеоблог, где уделял бы время разговору с народом, не желающим лизать, и там бы утомленному майору ответил симметрично, так сказать.

— Майор! Я вам отвечу, как умею, — сказал бы я Дымовскому тогда б. — Я был майор, я тоже честь имею и сам тружусь, как на галерах раб. Безрадостно живу и небогато, в бюджете дыры, в сердце пустота, меня почти не уважает НАТО и смотрит на меня, как на скота. В стране не видно войск боеготовых, и преданных дай Бог найдется полк. Порой и я сажаю невиновных, но это наш, майор, служебный долг. К тому же в местных кражах и растратах виновны все, замечу не шутя. У нас в России нет невиноватых, включая ваше новое дитя. Страну пора отправить в переплавку. Спасибо вам, коллега, за совет — я думаю давно уйти в отставку, но для таких, как я, отставки нет. Не следует считать меня злодеем, хоть в этом направленье я расту. А главное — что мы еще умеем? Придется нам остаться на посту, — и вам, и мне, — смиряя буйный норов и видя обстановку без прикрас: здесь нету для меня других майоров. Других премьеров тоже нет для вас. На стенку коммунальную не влазьте и не сходите с бедного ума. Мы действуем в такой системе власти, что вечно возрождается сама. Не следует греховными устами звать к переменам Родину свою. Хотите — поменяемся местами? Все будет точно так же, зуб даю. Так сделали языческие боги, чей замысел суров и бестолков. Мерси за то, что бунтовали в блоге, а ведь могли палить, как Евсюков. Мерси и мне: я правлю, стыд отбросив, зато не лицемерю ни хрена, — а мог бы, как неистовый Иосиф. Иль как Иван (смотрели Лунгина?). Тогда наш век эффектней был бы прожит, но что уж тут поделать — не дано.

Конечно, так ответить он не может. Но по глазам же видно все равно.

09.11.2009

ВАШИХ НЕТ

Жизнь становится лучше и краше. С изначальной сойдя колеи, в День единства движение «Наши» марширует под ником «Свои». Эта акция с виду безвредна, но, как водится, вдохновлена перехватом известного бренда: «Русский марш» называлась она. Уж такая случилась эпоха: занимается властный режим перехватом лежащего плохо. Все мы, граждане, плохо лежим. Вот и «Наши» — для правильной цели, ради истины, правды, добра — «Русским маршем» пройти захотели; ксенофобы вскричали: «Ура!» Неужели нацистам по-русски, идеологам белой кости, кто-нибудь на Васильевском спуске «Русский марш» разрешил провести? Призадумались те, кто постарше, из двуглавой кремлевской семьи, отказались от русского марша и назвали колонну «Свои». Майки сделали, выдали знаки… И возглавили эту орду Галустян, Бондарчук, Канделаки и Хаматова в первом ряду.

Вот же кризис! Бандитов в монашек превращает без всяких помех. То делились на наших-ненаших, то «своими» обмазали всех. В честь чего это шествие, кстати, — «Я татарин», «Башкирка», «Еврей»… Для кого это бурное party на родной Бережковской моей, и с чего бы нам всем собираться в этот день, покидая дома? Для меня эта истина, братцы, разумеется как-то сама. Не ходите вы, братцы, ей-богу, в эту среду на эту байду и не верьте казенному слогу. Сам я тоже туда не пойду. Всем известно, что любят злодеи — дабы выглядеть чище-святей, — прислониться к бесспорной идее: дружбе наций, защите детей, или Родине петь дифирамбы, или нищему милость творить… Мы, конечно, свои, но не вам бы, ах, не вам бы о том говорить! Все мы в общей кантуемся Раше, перемешаны наши слои, все свои, — но движение «Наши» мне, простите, никак не свои. В нашей плотно заваренной каше, в необъятном родном шапито все, к чему прикасаются «Наши», превращается черт-те во что. Негодяя, лакея и труса, будь он с виду почти голубок, — изначальным отсутствием вкуса отличает, как правило, Бог. Если скажут медийные лица, собираясь под нашенский флаг, что верна умноженья таблица, — я подумаю: что-то не так! Сразу ясно, что строится стенка лицемерия, фальши, вранья… «Добрый день!» — говорит Якеменко. «Нет, недобрый», — подумаю я.

Туго верится в светлые дали. Ведь реальность теперь какова? Все права мы торжественно сдали, и в разгаре борьба за слова. Как когда-то писал Донелайтис*, люди летом не те, что зимой. Вон Сурков говорит: «Обновляйтесь». Ах ты, Господи, Боже ты мой! Как у наших меняются кожи, как покрасился правящий класс! Ведь Гонтмахер и Юргенс за то же чуть не в Троцких ходили у вас. Как люблю эту гибкую власть я, как мне сладко сигналы ловить! Разве можно при вас обновляться? Прежде следует вас обновить. Обновленье, бессмертные боги! До того уже нас развезло: президенту приходится в блоге признавать, что репрессии — зло… Сущий праздник у нас в околотке: демократия, значит, жива… Есть слова. Но не эти бы глотки говорили нам эти слова.

Мне не жаль демократии. К черту. К этим выборам в нашем краю я еще равнодушней, чем к спорту, и с рожденья на этом стою. Мне и бизнес, товарищи, по фиг. Мне была бы здорова семья, и бумага, и ручка, и штофик, и страна за окошком своя. И за телик не слишком обидно: ведь не прессой Россия жива.

Но не смей, безголовая гидра, перехватывать наши слова.

*Литовский классик, автор поэмы «Времена года».

02.11.2009

ИСТОРИЧЕСКОЕ

На днях — исторической правде в угоду — на «Курской» явилась златая скрижаль: «Нас вырастил Сталин на верность народу». И ладно, пускай себе пишут, не жаль. Естественно, правые взвыли: «Доколе?!» Их очень обидели эти слова. А что же, не Сталин вас вырастил, что ли? Да вы на себя поглядите сперва! Зачем ты теперь, оппозиция, гнобишь проклятые нравы тридцатых годов? Едва появилась статья Литвинович, ты сразу по-сталински: «Вон из рядов!» В сравненье с эпохой колымского ада сегодня, конечно, почти благодать, — но гражданам большего счастья не надо, как снова кому-то руки не подать. Как мудро сказал незашоренный некто в начале разнузданных ельцинских лет: «У нас из всего получается секта, а церкви при этом по-прежнему нет». Каспаровцы — секта, но «Наши» — подавно. Свободных в России сыскать тяжело. При Сталине все это сделалось явно, но, кстати, при Ленине тоже цвело. И так как наш социум столь неизменен, о чем Чаадаев еще говорил, — в цитате на «Курской» прибавился Ленин, который и Сталину путь озарил. И сызнова правые взвыли от боли, и сызнова начали ваньку валять… А что же, не Ленин нас вырастил, что ли? Во всем интернете орут: «’асст’елять!» Как будто не ждем с упоением все мы (с заклятым врагом эти чувства деля) коллапса, разрухи и краха системы, чтоб ту же систему отстроить с нуля? Сценарий изучен и обыкновенен, с рождения знает о нем большинство, и пусть уж на «Курской» засветится Ленин — но это же все началось не с него! Мне ясно к две тыщи девятому году, что Ленин не выдумал этот прием: нас вырастил Петр на верность народу, и Меншиков был олигархом при нем. Мы знаем конфликт государевой воли и косного, злого родного нутра. А что же, не Петр нас вырастил, что ли? Да все, что сегодня, пошло от Петра! Хоть связи времен не понять остолопу, но умному проще эпохи связать: мы вечно окно прорубаем в Европу — затем лишь, чтоб ж… в него показать. И если уж памятник делать на «Курской» — то я предпочел бы проснуться с утра и вязью российской, торжественно-тусклой, увидеть над Лениным имя Петра.

А в сущности, если по белому своду писать осчастлививших эту юдоль: «Нас вырастил Грозный на верность народу!» А что же, не Грозный нас вырастил, что ли? Мы все, от мерзейших до самых приличных, от ненцев до русских, живущих в Крыму, всё делим страну на своих и опричных, а в целом она не нужна никому. Нам слишком милы, что всего безобразней, скачки и прорывы в манере Москвы — ценой разоренья и массовых казней (с ценою порядок, с рывками — увы). При Грозном сбежал опозоренный Курбский, при нем прокатилась аннексий волна… Мне как-то без Грозного скучно на «Курской». Признаться, она без него неполна.

Но граждане! Это заложено сроду. Поэтому я бы вписал наверху: «Нас вырастил Рюрик на верность народу», хотя этот Рюрик неведомо who. Славяне ленились свой ум будоражить, им нравились пахота, пьянка, разбой — и Рюрика с братцем позвали покняжить и все, что захочется, делать с собой. Теперь это дело проходится в школе, но с властью в Отечестве та же байда. А что же, не Рюрик вас вырастил, что ли? Хоть пару отличий найдите тогда!

В российской истории много диковин, Отечество помнит своих протеже, и ежели выписать всех, кто виновен, — там поезду места не будет уже. Спасителям Родины нет переводу, и мой вариант удивительно смел: «Нас вырастил кто-то на верность народу», чтоб каждый подставил, кого захотел. И купол роскошный останется белым, и меньше заботы для мэра Москвы! Какая нам разница, кто это сделал? Истории важно, что мы таковы: не помним уроков. Не любим свободу. Привыкли выигрывать спор кирпичом.

«НАС ВЫРАСТИЛ КТО-ТО НА ВЕРНОСТЬ НАРОДУ!»

С него и спросите. А мы ни при чем.

26.10.2009

ПРОЦЕНТНОЕ

Повсюду ты. Я больше не могу. Фальшивою архангельской трубою ты каждый день звучишь в моем мозгу. Работа и семья полны тобою. Ты умудрилась все мое украсть, но почему почти единогласно здесь выбрали себе такую власть, что ни над чем давно уже не властна, как будто толпы баб, рыдая вслух, восторженно лобзали импотентов…. Во всем, что есть, твой незабвенный дух: он занимает семьдесят процентов.

Таинственная цифра! С неких пор она — сеченье наше золотое, а этот дух и этот взгляд в упор страшней любого позднего застоя. О, эти годы, лица и места, попавшие сегодня на скрижали; тогда процент гулял в районе ста, и больше ста, и все над этим ржали! А ныне? Гляди, портреты дряхлые висят; гляди, ржавеют дряхлые святыни… И все-таки на верных пятьдесят все было человеческим, а ныне?

Я тихо жил бы, Родину любя и сочиняя лирику про это, но в ней процентов семьдесят — тебя, и двадцать с небольшим — капээрэфа. Воистину печальная юдоль, сплошные язвы трещины и пятна: на двадцать стало красною бурдой, на семьдесят прогнило невозвратно. Включаю телик, разумом скорбя, — а на экране прежняя короста, и в ней процентов семьдесят тебя (прикроют РЕН, и станет девяносто). Во все напитки и продукты все, не комплексуя, ты проникла с бою, и семьдесят процентов в колбасе опять-таки заполнены тобою. Ты воцарилась в Питере, в Москве, на Пресне ли, в Охотном ли Ряду ли, преобладая в каждой голове, рассевшись в каждой мысли, в каждой Думе… Спускаюсь ли в любимое метро, которое забито даже в полночь, — и поезда гремящее нутро на семьдесят процентов ты заполнишь. Подруга, гений чистой красоты, которую я звал когда-то заей, — на семьдесят процентов тоже ты, и стало страшно мне глядеть в глаза ей. Теперь и сам я, злобный и глухой, издерганный заложник нервных центров, — наполнен той же самой требухой на роковые семьдесят процентов. Не химик я и не пойму всего, но наш народ — от чукчей до евреев — наполнило по глотку вещество, которого не ведал Менделеев. Измучить дедов, обмануть отцов, пройти такие мороки и сети, — и только для того в конце концов, чтоб стать вот этим самым на две трети?!

При сих словах воскликнет большинство: «Какое вещество? В своем уме ты?!» Да, семьдесят процентов — но чего? Названья нет, но узнаю приметы, и все они меня вгоняют в шок: подъем, равненье, нервная зевота, начальственной отрыжки запашок, стыда и рвоты, ужаса и пота. Преобразилась Родина моя: почти ни до кого не достучаться. В нас семьдесят процентов холуя и тридцать — холуёвого начальства. Все сводится к утробе, к потрохам; я в этом духе с детства задыхался. Двояк его носитель — раб и хам; чего в нем больше — рабства или хамства? Он никого не выпустит из лап. «Отчизны верный сын» — его личина. На семьдесят он хам, на тридцать — раб, а в глубине их суть неотличима. Я знаю: не смягчится эта суть, каких кровавых жертв ни приноси ей. Печальный иронист какой-нибудь назвал тебя единою Россией: вертясь вокруг кренящейся оси — вокруг вождя, отца и господина, — ты не Россия, Боже упаси, и не пойму, насколько ты едина. У ваших интуиция точна: едина ты, покуда все в порядке, а между тем от первого толчка рванешься так, что засверкают пятки, — туда, сюда, на Запад и Восток… В котле, покуда было все едино, копился пар, напорист и жесток, но даже выпускать его в свисток тебе на ум тогда не приходило. Единая распавшаяся рать пойдет по заграницам куролесить: все удерут, кто может удирать. Останутся дай Бог процентов десять.

Им и придется, как тут ни крути, творить метафизическое чудо.

Похоже, ради этих десяти Господь и терпит прочее покуда.

19.10.2009

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Мнет бессонница наши простыни. Аналитики — в кураже. Возвращаются девяностые. То есть, можно сказать, уже. Побежала назад история, все под вольных опять косят — словно нефть никогда не стоила легендарных сто пятьдесят, словно не было дня грузинского*, словно все опять впереди… Я прочел интервью Гусинского — он вернется того гляди! Значит, вновь НТВ несносное, плюс издания группы «Мост»? Возвращаются девяностые, возвращаются в полный рост! Долго не было их. Здорово же, позабытый чернушный рай (не затем ли и Киселев уже увольняется с TVi**?). Страшно, братия: не убили бы. Вновь шатается весь каркас. По Москве расстрелялись киллеры, помаленьку горит Кавказ, командоры слоя братковского не смогли поделить права, в телевизоре — Кашпировского говорящая голова… Новый стресс сотрясает нацию, закусившую удила: обещают приватизацию — помасштабней той, что была! Даже что-то вроде политики обозначилось на лице: за попытку лужковской критики гонят Малкину с ТВЦ; компромата на мэра выгребли и разделали под орех; обещаются даже выборы, на которых прогнут не всех! Хоть рассталась Россия с урною, да выходит, не до конца. Всю стабильность жирногламурную вытер кризис с ее лица: старый ватник опять надела, ишь, побелевший уже на швах… Кризис, подлый, чего ты делаешь?! Было тошно, а стало швах.

Новый бренд колорита местного обозначился на Руси — как когда-то, зовут инвестора: приходи и бабло неси! Грезы Герцена, вольность Ельцина! Получается, Ваша честь, — станет можно назвать Абельцева тем, что, собственно, он и есть?! Эдак можно ребенка выплеснуть! К удивлению всех элит, Ходорковского могут выпустить, как Архангельский говорит, — засчитавши отсидку длинную, раз пошел такой мезозой***, — коль предстанет он Магдалиною и покается со слезой. Скажут прессе: «Узника вылижи! Все отныне наоборот!» — Рокоссовского отпустили же, ибо враг стоял у ворот…

У истории нрав капризненький. Так устроился ход планет, что и в мире я вижу признаки возвращенья на десять лет. Нулевых как будто и не было. Рухнул глиняный исполин. Перестройщику дали Нобеля (диссонансная рифма, блин!) — сходства видятся даже в облике, летописца они слепят: наш был с темным пятном на лобике, этот темен со лба до пят.

Снова бурное время пробило. Как мне помнится эта жесть: запах пороха, привкус «Ройяла», мои бурные двадцать шесть, непонятная речь правителя, митинговый бесплодный крик, голодающая провинция, под ковром череда интриг, — я, понятно, в них не участвовал, эти прелести не по мне… Говорят, что по этой части, мол, под ковром и сейчас вполне. Что за время такое вынулось, словно в розыгрыше билет, — если тут ничего не сдвинулось за стабильные десять лет? Это ж чисто борьба за качество предзастойного образца. Только с прессой справились начисто, да и с нею не до конца.

Что ж ты делаешь, моя Родина, вечно ищущая врагов? Почему наша жизнь уходит на повторенье твоих кругов? Для чего же, друзья и братия, сверху явлена нам была суверенная демократия, раскаленная добела? Почему нам доступно, братия, лишь движенье туда-сюда — столь уместное для зачатия, для развития никогда? Сколько можно есть это едово, что за польза в чае спитом, почему мне так ясно ведомо все, что сделается потом? Ведь когда вздорожают баррели — снова «Наши» пойдут блистать, снова вспомнится, что нам впарили про особую нашу стать, а спросить за упадок сил с кого — скажет следственный генерал…

Так что я б на месте Гусинского чемоданы не разбирал.

* 08.08.08.

** Читается: «Ти-ви-ай».

*** Эра вулканической, геологической и биологической активности.

БАЛЛАДА О НИСХОЖДЕНИИ

Я не бог, не царь, не герой, не фрик, я простой человек толпы, так я жил себе, но в какой-то миг у меня завелись клопы. Они пили кровь и кусали плоть, и намерены были впредь; я не мог их химией побороть и уже не хотел терпеть. Но поведал мне сосед- старикан, скромной выпивки посреди, что с клопом расправится таракан — таракана, мол, заведи! Поблуждав умом по материкам, я спасение отыскал: есть гигантский бешеный таракан, чья отчизна — Мадагаскар. В магазин ближайший, внутри Кольца, я пошел нельзя веселей — и купил там самочку и самца, заплатив 50 рублей. Результат, естественно, был таков, в назиданье для остальных: тараканы слопали всех клопов, но размножились вместо них. Начался немыслимый балаган, чтоб им сдохнуть, боевикам: залезаю в ванную — таракан! В холодильнике — таракан! Чтобы тварей выморить без следов и себе воротить бразды — я купил на «Птичке» пару дроздов. У меня завелись дрозды. Чуть крадется где таракан, как тать, — тут же ловят его, ловки! Но зато они принялись летать, ударяясь о потолки, а потом и гадить на мой паркет, и обои мои клевать, и меня клевать, если корма нет (я его забывал давать). Моя жизнь уже превратилась в ад, и пометом мой дом пропах; иногда я думал, что виноват, и жалел о своих клопах.

Был заполнен муками мой досуг, стал бояться я темноты… Заведи котов, предложил мне друг, и дроздам настанут кранты. Но коты привыкли обивку драть и орать до ранней звезды, а мочились столько, едрена мать, что уж лучше были дрозды. Я сбежать на улицу был готов, я совал их в мусорный бак, а они назад! И на тех котов я решил натравить собак. Я завел собак, настоящих псов, элегантных, как Жан Кокто. Мне не нужен стал никакой засов (да ко мне и не шел никто). Тут коты удрали, явивши прыть и визжа во все голоса, — но теперь я шагу не мог ступить, чтоб не слышать рычанья пса. Словно тут их вотчина искони, разлеглись они на полу. Я смекнул: хозяева тут — они, и решил, что сейчас помру. Но сосед наведался в мой бардак и сказал мне: «Наивный ты. Мы найдем управу и на собак». Позвонил — и пришли менты.

С этих пор менты у меня живут, разговорчивы и тупы, и своей собакой меня зовут, и сосут меня, как клопы, тараканами лезут в мою еду, потому что больно круты, и орут всю ночь, подобно дрозду, и бесчинствуют, как коты, и при этом бьют меня по плечу, скаля зубы свои, как псы, — и уже повеситься я хочу от такой дурной полосы, и кормлю мундирную эту рать, эту дюжину жадных ртов, и боюсь подумать, кого позвать, чтобы вытеснили ментов.

…Эту байку, сложенную давно, в дни разнузданного ворья, — попивая пиво или вино, иногда вспоминаю я. Побежал бескрайний поток муры по асфальту родных дворов: коммунистов вытеснили воры, олигархи смели воров, олигархов слопала вэчека, что была уже начеку, — но найдется кто-то наверняка, кто заглотит и вэчеку. Оттого и водится так у нас, что злодеи растут, как флюс, умножая минусы в десять раз и съедая последний плюс.

Эту байку вспомнил я и теперь, наблюдая уже без слез, как дурных людей задирает зверь, а котов пожирает пес, как во тьму сползает моя земля по сюжету этих стишков — и на то, как мальчики из Кремля подъедают тебя, Лужков.

05.10.2009

ЗАЩИТИТЕЛЬНОЕ

Виктору Баранцу, с искренним состраданием

Везде — от кухонь до шалманов, от МВД до ФСБ — в героях дня теперь Шаманов. И хорошо, и пусть себе! Во всех изданьях, без изъятья, склоняют воинскую честь... Но тесть, вступившийся за зятя, — в конце концов хороший тесть! В реалиях российских склизких, где всюду беспредел такой, любой вступается за близких всем, что найдется под рукой. Могу наглядно доказать я, что так бывало с давних пор: обидят плотницкого зятя — берется плотник за топор; обидят зятя педагога — поставит двойку педагог, да что искать? — примеров много. Найдись предлог — и, видит Бог, мы все ухватимся, по праву горячих родственных сердец, маньяк компьютерный — за «клаву», мясник — за мясо, наконец... Да что ж мы, дочек обесчестим, презрев заслуженную месть? И сам я скоро стану тестем, и стану весть себя как тесть — схвачу стопу своих романов и стану грозно потрясать… Что под рукой имел Шаманов? Он под рукой имел десант.

Он порезвиться мог и сам там, поукрашать видеоряд, — но ограничился десантом, и пусть спасибо говорят. К тому ж, благодаря помехам (должно быть, кто-нибудь нажал), десант туда и не поехал, и Целипоткин цел, а жаль! Как всполошили б эту шоблу! (Бандитов видно за версту.) Какое было б «Маски-шоу» — не хуже «Масок» на «Мосту»! Да ясно ж: эти все копанья в поступках важного лица — одна огромная кампанья дискредитации бойца. Возню разнузданную эту легко с заказчиком связать. А то проблем в России нету важней, чем этот самый зять? Хватает геев, наркоманов — а для сомнительных писак теперь мишенью стал Шаманов, и это все не просто так. Один из лучших командиров, отчаянная голова… Вам больше нравится К*? Альтернатива такова!

И, наконец, о самом главном. Неважно — шурин, зять, свояк… Откуда вам, шпакам** бесславным, известны замыслы вояк? Вот Целипоткин думал робко, что цель была — его побить… А может, это тренировка? Игра штабная, может быть? Войну представить мировую легко на улицах Москвы. За подготовку боевую он отвечает, а не вы! Вам план неведом целокупный! А может, это был тренаж? А может, этот Целопупкин — противник вероятный наш? Вдобавок все осталось цело… Не забывайте, господа: переговоры офицера нельзя печатать никогда. Сейчас страна на все начхала, не приняла особых мер, — но если вам пришлют начштаба переговоры, например? Зовет он, скажем, адъютанта и заявляет визави: пусть будут Аня, Милка, Танька, Катюшу тоже позови, возьмешь «Пшеничной» сколько надо и коньячку бутылок шесть, и колбасы, и шоколада, чтоб было что-нибудь поесть. В газетах будет столько гама, как будто воет пьяный панк! А если это шифрограмма, где «Милка» — МиГ, а «Танька» — танк? «Катюшу» объяснять не надо тому, чья варит голова; «Пшеничная» — синоним «Града», коньяк — ракета «Булава»! И где ваш пафос вдохновенный, и те слова, и вопли те? Любому ясно, что военный не скажет слова в простоте. Проконсультируйтесь с Генштабом: ему секретность дорога. Мы говорим — пойдем по бабам, а это значит — на врага. Не придирайтесь к нашим фразам! «Спасите зятя», — говорим, а смысл — пожалуйста, абхазам пошлите пару субмарин. Несите расшифровок горы — я их к печати не приму: военные переговоры не нужно слушать никому. Ведь их скрывают не случайно и не с какого-то рожна: военная окутать тайна военных замыслы должна. Пускай военный озорует, пускай доходит и до драк, и если даже он ворует — то это все не просто так! Секретна цель его обманов. Грозна его разборок высь. Прошу вас, действуйте, Шаманов!

А ты, Муратов, разойдись!

* Автор следует рекомендациям президента быть осторожнее.

** Шпак (воен., жарг., снисх.) — штатский человек.

28.09.2009

ОДНОКРОВНОЕ

Четвертый день я пью валокордин, держа валериану наготове. «Одной мы крови», — заявил один, и повторил другой: «Одной мы крови». С чего бы вдруг у нас, в родном углу, они подобный штамп возьми и вырой из Киплинга? Как Ракша и Балу, как лягушонок Маугли с Багирой — одной мы крови! Слышишь, бандерлог? Крутой сигнал для западного мира; я даже догадаться где-то смог, кто Маугли из них, а кто Багира… Хотя намек, мне кажется, тоньшей. В нем кроется серьезное богатство, признание — но не для всех ушей, а лишь для тех, кто сможет догадаться. Казалось бы, в тандеме разнобой, он раскололся, кризис не осиля: один доволен властью и собой, другой же написал «Вперед, Россия!» Фактически он там вернул билет. Там контур перестройки был прочерчен: там сказано, что в эти восемь лет мы были не всегда мудры, как Черчилль, — а это потрясение основ, оппортунизм, развал и мягкотелость, и значит, после этих страшных слов им подтвердить согласье захотелось. Но как, скажи? Метафорой какой связать премьер-министра с королевой? Назвать кого-то правою рукой? Но кто-то ведь окажется и левой… Нет! Чтоб связать навеки имена, чтоб выразить единство в кратком слове, они, как гайдуки у Кузмина, демонстративно вспомнили о крови. Так подтверждают дружбу искони: кровавы и темны обряды наши. Должно быть, пальцы резали они и кровь с вином замешивали в чаше.

А может — вероятнее всего, поскольку правды достоверней чудо, — имеет место кровное родство, но мы о нем не ведаем покуда? Не только клан один, но род один — так их признанье склонен понимать я. Не верю, что они отец и сын, — но, может быть, потерянные братья? Люблю тебя, индийское кино! Чего не сочиняет Иегова! Итак, один, потерянный давно, служил в администрации другого, в стране царил, естественно, развал, чреватый государственным распадом, — но брата брат по родинке узнал и посадил на трон с собою рядом! Иначе нам не объяснить никак метафору, что вкралась в речь обоих. Могли припомнить питерский юрфак, который щедро вскармливал собой их; могли припомнить невскую волну, Сенатскую с петровской бронзой веской, и чтенья круг, и общую страну, которая была еще советской, и питерских прелестных молодух, и общую о Родине заботу, и общий дух… хотя при чем тут дух? Его и нету по большому счету. Есть только кровь и почва. Потому меж них возможно все, разрыва кроме. Легко разрушить связи по уму, по возрасту, — но не родство по крови. Они родня, и нет прочней оков. Их разлучила лишь ошибка нянек. (Пока не ясно, кто у них Сурков; по слогу — брат, по методам — племянник.)

А может быть, предположу скорей, что варится нешуточная каша; что их связало кровью не своей, что эта кровь, похоже, будет наша; что, собственно, она уже течет, а кончится, как прежде, скотобойней… Но этот путь я не беру в расчет.

Я буду верить в братьев. Так спокойней.

21.09.2009

ПУБЛИЦИСТИЧЕСКОЕ

Писатель должен в траур облачиться и поменять профессию к зиме. В России три ведущих публициста, два маются в Кремле, один — в тюрьме. Соревноваться с ними не рискую, в тюрьму и Кремль подавно не хочу. Медведев написал статью такую, что даже «Новой» вряд ли по плечу. Каких стихов теперь ни замеси я, но мне такой крамолы не сказать. Хоть названа она «Вперед, Россия!» — в ней явственно читается: «Назад», поскольку мы стоим у края бездны; все ноет, распадается, болит, и полумеры стали бесполезны — пора пойти на смену всех элит. Некомпетентна власть. Закон двоится. О Родине не помнит большинство… Какая правда! Как он не боится! Мне даже как-то страшно за него.

Другой писатель — главный идеолог — литературе время уделя, хотя и скрылся за узорный полог, пришел с памфлетом «Околоноля». И тоже, мамма мия, сколько правды! Как мяса в микоянской колбасе. Гражданственности нет, элиты праздны, воруют все, продажны тоже все… Роман, раскручен образом толковым, поверг страну в депрессию и шок. Когда бы автор не был сам Сурковым, Сурков его растер бы в порошок. Мы думали: в Кремле одни сатрапы, а вышло, что совсем наоборот, — вот пусть и пишут, им и книги в лапы, а мы пойдем вскопаем огород.

А третий текст — по сути, очень близкий — печатают крамольные листки, но письма Ходорковского к Улицкой отнюдь не так огульны и жестки. Он говорит как будто те же вещи — воруют, врут, возносят дураков, — но ясно, что Медведев много резче, и много саркастичнее Сурков. Да это и естественно отчасти: ведь он в тюрьме, в бесправье и грязи, а эти двое — в самой гуще власти и видят разложение вблизи.

И вот, пока они терзают Музу и вся страна об этом говорит, — я думаю: Советскому Союзу был ясный путь спасения открыт. И дело-то, сограждане, простое: пускай бы Брежнев, глиняный колосс, отнес бы в «Правду» очерк о застое, отдав под это дело пять полос! О взятках. О коррупции кремлевской — в пандан заокеанским голосам… Писал бы это, скажем, Аграновский — но вряд ли и Медведев пишет сам! И Брежнев ведь готовился, пожалуй, но не успел, судьба тому виной; не потому ль, начав «Землею малой», он вскорости занялся «Целиной»? Уверен я, что в замысле имелась сенсация о новых временах: он так бы написал про современность, что диссиденты скорчились бы нах! Ведь нам болтать — главнейшая отрада, а чтенье — наше русское сумо; и перестройки было бы не надо, и как-то рассосалось бы само… Писать, до края пропасти доехав, — изобретенье дедов и отцов: ведь «Головокруженье от успехов» не Троцкий написал в конце концов! Вернейший путь к согласью и покою: чуть поползет тревожный холодок — правитель пишет правою рукою, а левою сжимает поводок. Ах, если бы тогда, в восьмидесятом, под властную диктовку аонид* не про борьбу за мир и мирный атом, а про застой писал бы Леонид! «Страна в упадке. Все у нас в развале. Во власти — старцы. В головах бардак». Его бы реформатором прозвали, хотя бы все и дальше было так!

А если бы соседние газеты — «Известия», к примеру, или «Спорт» — печатали Буковского памфлеты и Сахарова, чем не шутит черт, — и все, о чем сегодня пишет Млечин, в Политбюро вонзая скальпель свой…

Тогда застой, похоже, был бы вечен. Как будет вечен нынешний отстой.

14.09.09

БАЛЛАДА ОБ ARCTIC SEA (подражание Киплингу )

Близко время великих сдвигов, как когда-то пропел Rammstein, и тогда, о читатель фигов, ты узнаешь множество тайн. Жутких дел коснется огласка, все мы знаем эти дела: от кого родила гимнастка и кого она родила, был ли кепчатый мэр московский чист, как ангел, иль вороват, чем подставился Ходорковский и Чичваркин чем виноват… Даже главная наша тема озарится в этой связи: кто стоял во главе тандема — Буш, Обама иль Саркози. Все, о чем тогда забывали, отвыкая верить глазам: про Кокойты и про Цхинвали, про Каширку и про Рязань. Все, что ныне нас будоражит, как и водится на Руси. Но о чем ничего не скажут — так уж точно об Arctic Sea.

Заколдованнейшее место, судно-призрак, спрут-исполин, наша, блин, «Мария Челеста», наш «Летучий Голландец», блин. Лучший символ времен тандема, нежелательный элемент во главе с капитаном Немо (дал подписку, чтоб онеметь). Из таинственных всяких всячин лишь об этой идет молва: захватил или был захвачен? Вез реактор или дрова? При каком непостижном ветре, столько раз перейдя черту, он из Балтики в Кабо Верде шел с пиратами на борту? Как воздвиглась глухая стенка перед прессой, помилуй Бог? Почему Михаил Войтенко в неглиже улетел в Бангкок? Я давно смотрю, как философ, на Россию, но, ваша честь! У матросов столько вопросов, что их проще сказать как есть.

Ты признайся, Россия, матерь моя (для меня ты всегда права): может быть, там оружье ядерное, упакованное в дрова? Может, там ракета крылатая, неизносна, как ветеран, что Эстония или Латвия контрабандой возят в Иран? Впрочем, может быть, нет ракет ничьих, арсенал безнадежно стух, а страна потому секретничает, что неловко признаться вслух? Может, баржа с прицепом маленьким, перегруженная на треть, доставляет дрова полярникам, чтобы станцию обогреть? Как в жюль-верновской старой повести, от которой все без ума: им же холодно там, на полюсе! Там, на полюсе, дров нема.

Но боюсь, когда обнаружится эта правда, что всех скребла, будет мелкой она, как лужица, и простой, как распил бабла. Ты провидел налет романтики в приключениях, Arctic Sea — позабудь эти ленты-бантики, успокойся и отсоси. Как-то скучно у нас, не правда ли? Нам бы тайны, туман, бои, а окажется — бабки прятали, и не чьи-нибудь, а твои. Ты загадки хотел, а вот тебе — не надейся и не проси. Так что если настанет оттепель, промолчите про Arctic Sea. Жизнь лакунами и помарками украшается между строк.

А Войтенко пускай помалкивает. А иначе — в Бангкок, в Бангкок.

ЗООЛОГИЧЕСКОЕ

В Бурятии, как нам доносит «Лента», случился небывалый прибабах: по случаю приезда президента перетравили множество собак. С утра звонят коллеги: «Все бросайте и ознакомьтесь. Верите ли вы?» Об этом пишет «Яблоко» на сайте, и это правдой выглядит, увы. Я б не поверил по большому счету, когда бы там у них в Улан-Удэ к его визиту дали всем работу, дороги проложили бы везде, открыли бы в правительственной вилле детсад для бедных — дескать, пусть растут… А что они собак перетравили — помилуйте, чему ж не верить тут?

Я только не пойму, чего боялись: укуса? Помрачения ума? Могли бы провести экспресс-анализ и увидать, что бешеных нема. А может статься, местные рубаки смекнули, закусивши удила, что президенту местные собаки расскажут, как в Бурятии дела? Как можно запретить собаке шалой скулить, просить подачку и т.д.? Увидит — догадается, пожалуй, насколько трудно жить в Улан-Удэ… А может быть, теперь у нас в Отчизне — уже в теченье месяцев пяти — ведут борьбу с любою формой жизни, что встретится у власти на пути? Всех уничтожить, чтоб не возникали. Я думал, что от хохота помру, когда премьера ждали на Байкале и местную травили мошкару: укусят же! Смутят надсадным писком!.. Все думаю: какого же рожна от лидеров на расстоянье близком живая тварь случиться не должна?

Ужель у них такое биополе в итоге нашей черной полосы, что в десятиметровом ореоле все вымирает — мошки, кошки, псы, вот так и мрут на первой же минуте, завидевши живое божество, и, чтоб никто не видел этой жути, их выморить желают до того? А выжить на ужасном этом фоне, что создают Титан и Корифей, способны только опытная Кони и тщательно привитый Дорофей?

Но думаю, не только в этом дело. Я поразмыслил, и сдается мне — им просто все живое надоело, как всякому, кто долго жил в Кремле. Со всех сторон — предательство, разруха, вранье, банкротство, Господи прости… В такой момент способна даже муха до белого каленья довести. Зачем она мелькает, право слово, мечтая о любви и о еде? Одни проблемы власти от живого — от пса, от гнуса, далее везде… От их жужжанья, тявканья и воя свихнется и последний троглодит. Ужасно раздражает все живое любого, кто у нас руководит. Не могут наши правящие классы, привыкши гордо реять над толпой, не презирать всей этой биомассы, неблагодарной, жадной и тупой. Какого черта эта биомасса, в которой всяк — подлец иль идиот, то пониманья требует, то мяса, то лишние вопросы задает?! Поэтому традиция сложилась — перед визитом, дня четыре за, спешат уничтожать любую живность, что может им попасться на глаза. И в этом есть особая отрада для гордого охранного полка.

По совести, людей бы тоже надо. Но разрешенья не было пока.

31.08.2009

APOCALYPSE NOW

Помнишь песню о празднике общей беды? В прошлой жизни ее сочинил «Наутилус». Утекло уже много не только воды; это чувство ушло, а точней, превратилось. Эту песню, как видишь, давно не поют, — устарелость ее объясняется вот чем: нас когда-то роднил тухловатый уют в заповеднике отчем, тогда еще общем. Мы стояли тогда на таком рубеже, что из нового времени видится еле: наши праздники разными были уже, мы по-разному пели, по-разному ели, нам несходно платили за наши труды — кто стоял у кормила, а кто у горнила, — но тогда состояние общей беды нас не то чтобы грело, а как-то роднило. Загнивал урожай, понижался удой, на орбите случалась поломка-починка — это все еще виделось общей бедой, а не чьей-то виной и не подвигом чьим-то. Было видно, что Родина движется в ад, и над нами уже потешалась планета; в каждом случае кто-нибудь был виноват, но тогда еще главным казалось не это. Над Советским Союзом пропел козодой, проржавевшие скрепы остались в утиле — стал Чернобыль последнею общей бедой, остальные уже никого не сплотили.

Двадцать лет, как в Отечестве длится регресс — череда перекупок, убийств и аварий. Все они — от Беслана до Шушенской ГЭС — повторяют сегодня единый сценарий. И боюсь, что случись окончательный крах — и тандему, и фонду, и нефти, и газу, — перед тем, как гуртом обратиться во прах, мы сыграем его по последнему разу. По Отчизне поскачут четыре коня, но устраивать панику мы не позволим, и Шойгу, неразумную прессу кляня, многократно напомнит, что все под контролем. Госканалы включатся, синхронно крича, что на горе врагам укрепляется Раша; кой-кого кое-где пожрала саранча, но обычная, прежняя, штатная, наша. Тут же в блогах потребуют вывести в топ («Разнесите, скопируйте, ярко раскрасьте!»), что Самару снесло и Челябинск утоп, но людей не спасают преступные власти. Анонимный священник воскликнет: «Молись!» и отходную грянуть скомандует певчим; анонимный появится специалист, говоря, что утопнуть Челябинску не в чем… Журналисты, радетели правозащит, проберутся на «Эхо», твердя оголтело, что в руинах Анадыря кто-то стучит. Против них возбудят уголовное дело. Не заметив дошедшей до горла воды и по клаве лупя в эпицентре распада, половина вскричит, что виновны жиды. Эмигранты добавят, что так нам и надо. Населенье успеет подробно проклясть телевизор, «Дом-2», социалку и НАТО, и грузин, и соседей, и гнусную власть (кто бы спорил, всё это и впрямь виновато). Будет долго родное гореть шапито, неказистые всходы дурного посева. Пожалеть ни о ком не успеет никто. Большинство поприветствует гибель соседа. Ни помочь, ни с тоской оглянуться назад, — лишь проклятьями полниться будет френд-лента; ни поплакать, ни доброго слова сказать, ни хотя бы почуять величья момента; ни другого простить, ни себя осудить, ни друзьям подмигнуть среди общего ора… Напоследок успеют еще посадить догадавшихся: «Братцы, ведь это Гоморра!» Замолчит пулемет, огнемет, водомет, оппоненты улягутся в иле упругом, и Господь, поглядевши на это, поймет, что флешмоб, если вдуматься, был по заслугам. Но когда уже ляжет безмолвья печать на всеобщее равное тайное ложе — под Москвой еще кто-то продолжит стучать, ибо эта привычка бессмертна, похоже. Кто-то будет яриться под толщей воды, доносить на врага, проклинать инородца…

Ибо там, где не чувствуют общей беды, — никому не простят и никто не спасется.

24.08.2009

НА ДНЕ

Премьер-министр сошел на дно Байкала при помощи проверенных бойцов. Вся свита от волнения икала, но он оттуда всплыл в конце концов, и вот теперь гадает вся планета, в газетах обсуждается одно: зачем ему понадобилось это байкальское таинственное дно? Зачем он опускался с «Метропольи» в едва фосфоресцирующий мрак? Хотел рекламу «Миру» сделать, что ли? Но «Мир» ведь раскупается 3 так! Хотел ли дать отпор невнятным слухам? — но им и так не верит большинство. Быть может, нефть искал он чутким нюхом? Но нефть нашли в Байкале до него… Отвечу толкователю: дурак ты. Россия не хлебает лаптем щи. Все это символические акты, и в них прямого смысла не ищи. Разгадки до сих пор не отыскала премудрая газета ни одна: когда премьер идет на дно Байкала — в России кризис достигает дна. Какая об Отечестве забота — а мир не понимает ни черта; и главное, прозвание пилота — не как-нибудь, а Виктор Нищета! Вы как хотите, братцы, — это стильно. Эзотеричных смыслов фейерверк: вот нищета сначала дна достигла, но после Путин дал команду «Вверх!» — и зрители завыли «Просим, просим!», и был Байкал лучами осиян, и выплыл «Мир»! (Хотя тому лет восемь он был заброшен в Тихий океан.)*

История темна — поди-ка вызнай, какой сакральный смысл имеет князь; но на Руси меж князем и Отчизной имеется мистическая связь. Заболеванье то или иное на весь распространяется народ: при Сталине, допустим, паранойя, при Брежневе — совсем наоборот: деменция с тенденцией к распаду… Потом слегка воспрянули умы, но при Борисе лет двенадцать сряду фактически разваливались мы. Явился Путин. Видит: масса ропщет. Он взялся успокаивать ее и для начала сел в бомбардировщик. И как взлетели цены на сырье! С тех самых пор он ползает, летает, бурит газогидрат и чернозем, и мы, покуда сил ему хватает, вослед за ним куда-нибудь ползем, то лезем в «Волгу», то спасаем «Ниву», сжимаем сбережения в горсти… Тут говорят, что это путь к обрыву, но нам не важно. Главное — ползти. Поэтому он тщательно оформлен в прохладные защитные цвета; поэтому он вовремя накормлен — чтоб оказалась Родина сыта; поэтому он мантры повторяет, рычит на несогласных, как койот, на дно предусмотрительно ныряет, на всплытие сигналы подает… Представьте, если б он ушел из власти, решимостью придворных опаля?! Наутро просыпаемся — и здрасьте: в отставке все, включая тополя! Мне нравится, что спуск ему по силам, с пилотом Нищетою заодно. Он, между прочим, дно нашел красивым — у нас в стране красиво даже дно; довольный погружением удачным, он на секунду впал в сердитый тон — Байкал предстал довольно непрозрачным, но что поделать — офисный планктон! Собратья заграничные дивились пройденному премьером рубежу; когда он наконец оттуда вылез, я выдохнул, серьезно вам скажу. Всеобщего восторга не остудит Илларионов, лузеров кумир. Дно пройдено. Второй волны не будет. Мы выплыли, и вместе с нами «Мир». Теперь у нас, по милости Господней, все вверх пойдет, без нефти или с ней…

Хотелось бы, конечно, посвободней. Хотелось бы, конечно, почестней. Хотелось бы, чтоб в нашей атмосфере поменьше было злобы и тоски, а также чтоб с людьми, по крайней мере, порою говорили по-людски; чтоб этот век не зря был нами прожит, без страха, фарисейства и стыда…

Но он, ребята, этого не может. На дно — легко, а это — никогда. Всем сердцем ощущаю эту грань я — иллюзий у меня особых нет. «Входящие, оставьте упованья», как некогда сказал один поэт, изгнанник из обители тосканской, скиталец вечный, сумрачен и сир, который тоже глубоко спускался, не прибегая к аппарату «Мир».

*Космический аппарат, затопленный в 2001 году.

03.08.2009

ПАРНОЕ

Представители власти двуглавой, возрождая Советский Союз, посетили овеянный славой изумительный город Мухус*. Здесь они развлекались красиво, озирая морской окоем: вместе выпили колы и пива и на джипе катались вдвоем. Был им сделан подарок во вкусе сладкозвучной восточной халвы: близнецы появились в Мухусе в день приезда главы и главы! Чтобы парою непобедимой управлялась страна до конца — их назвали Володей и Димой, не спросивши ни мать, ни отца. Это, впрочем, во вкусе России: чтобы не было лишних проблем, нас ведь тоже не очень спросили, учиняя нам этот тандем.

Этот путь укрепления власти из очей моих слезы исторг. Он, конечно, магичен отчасти, ритуален — но в том и восторг: все, кто пишут стихи и романы — как Грызлов, например, иль Сурков, — по природе немного шаманы и слыхали про магию слов. Чтобы правил тандем невредимый, не сворачивая с колеи, — исключительно Вовой и Димой называйте вы двойни свои. Если ж мальчик и девочка, скажем, вам наградой за ваши труды — я скажу как родитель со стажем, что и в этом не будет беды: вам опять-таки необходимо (ситуация обострена!) обозвать их Володя и Дима, чтобы крепче стояла страна. Представляется, что нефигово поимеют от властных щедрот мальчик Дима и девочка Вова (допускается наоборот).

А по мне, так России родимой, не сочтя эту меру за лесть, обозвать бы Володей и Димой все, что в мире бинарного есть! Вот, багрянцем светясь нездорово, по небесному своду плывут Марса спутники — Дима и Вова (Страх и Ужас их также зовут). Вот герой, Одиссей нелюдимый, пролагает неведомый путь между грозными Вовой и Димой (про Харибду и Сциллу забудь). Вот астрологи, яйцеголовы, все у неба узнают про нас по созвездию Димы и Вовы (Близнецы устарели как класс). Живы мы не Москвою единой — две столицы, пора бы понять; назовем же их Вовой и Димой — чтобы раз в восьмилетье менять! Чтобы крепла российская слава и не трескался ядерный щит — заменил бы я «лево» и «право»: «дима-вова» — не хуже звучит. Я стихи сочиняю для «Новой», позабыв про воскресный покой, — а печатаю димой и вовой, то есть левой и правой рукой. Пусть рассердится прапор суровый, образцовый службист-солдафон: «Что вы, черти, шагаете вовой? Димой, димой!» — скомандует он. И еще я похерил бы, к слову, все команды про «первый-второй»: «Рассчитаться на диму и вову!» — вот как рявкнет новейший герой.

Приготовься, грамматик суровый, и в порыве сыновней любви андрогина зови димововой, симбиоз вовадимой зови! Вот уставился желто-лилово скромный цветик в дубовой тени — назовем его дима-да-вова, а иваном-да-марьей — ни-ни. Вот купальщица прыгнуть готова, показать, как положено, класс, — аппетитные дима и вова из купальника смотрят на нас.

Верь, любимая, чуткому нюху — никогда не обманывал он. Хочешь ты соответствовать духу небывалых, блаженных времен? Хочешь жизни простой и здоровой, и изысканной, как бланманже?

Нам придется назвать тебя Вовой, потому что я Дима уже.

* Название Сухума в творчестве Фазиля Искандера.

17.08.2009

ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Я невесел с утра по какой-то причине — назовем ее левой ногой. И пока все кричат об одной годовщине, я хочу говорить о другой. Я и рад бы чего сочинить веселее, а не в духе элегий Массне, но хочу говорить о другом юбилее — «Десять лет пребыванья во сне».

После долгих интриг, катаклизмов подземных и скандалов у всех на виду — в августовские дни утвердился преемник в девяносто девятом году. Он кого-то пугал, он тревожил кого-то, а иных осчастливил сполна… Только мною на миг овладела зевота: я решил, что от нервов она. И покуда чеченцам грозил его палец под корректное «браво» Семьи — почему-то глаза мои плотно слипались, и боюсь, что не только мои. И покуда мы дружно во сне увязали — ни на миг не бросая труда, он все время мелькал пред моими глазами: то туда полетит, то сюда… Всем гипнологам практики эти знакомы, хоть для свежего взгляда странны. Это было подобье лекарственной комы для больной, истомленной страны — ей казалось, ее состоянье такое, что лечение пытке сродни, что она заслужила немного покоя и долечится в лучшие дни. И заснула, как голубь средь вони и гула, убирая башку под крыло… Помню, что-то горело, а что-то тонуло — но я спал, я спала, я спало. В этом сне перепуталось лево и право, ложь и истина, благо и зло — а когда началась нефтяная халява, так меня и совсем развезло.

Что мне снилось? Что здесь завелись хунвейбины (не за совесть, а так, за бабло); что кого-то сажали, кого-то убили, но почти никого не скребло; тухловатый уют в сырьевой сверхдержаве расползался, халява росла, много врали, я помню, и сами же ржали — но ведь это нормально для сна! И начальник — как Оле-Лукойе из сказки, но с сапожным ножом под полой — создавал ощущение твердой повязки на трофической ране гнилой. И от знойного Дона до устья Амура все гнила она в эти года — под слоями бетона, под слоем гламура, под коростою грязи и льда, и пока нам мерещились слава и сила, вширь и вглубь расползалось гнилье, и я чувствовал это, но все это было, как обычно во сне, не мое. Позабылись давнишние споры и плачи — вспоминались они как кино. Я не верил уже, что бывает иначе. Если так, то не все ли равно? Я не верил уже, что на этом пространстве, где застыла природа сама, — задавали вопросы, не боялись острастки, сочиняли, сходили с ума; все наследники белых и красных империй в густо-серый окрасились цвет; я не верил уже, что бывает критерий, и привык, что критерия нет. Так мы спали, забыв о ненужных химерах, обрастая приставками лже-… Между тем он работал, как раб на галерах, — или нам это снилось уже?

Иногда, просыпаясь на самую малость, — полузверь, полутруп, андрогин — я во сне шевелился, и мне представлялось, что когда-то я был и другим; видно, так вспоминают осенние листья, что шумели на майском ветру, — но за десять-то лет я отвык шевелиться, так что сам говорил себе: «Тпру!» Я не верю, что дело в одном человеке, но теперь его отсвет на всем: я смотрю на него, и опять мои веки залепляет спасительный сон.

Словно старая пленка, темна и зерниста, словно старая кофта, тесна, — длилась ночь, и росла моя дочь-озорница, и тоска моя тоже росла; рос мой сын — и ему уже, кажется, тесно в этой душной всеобщей горсти; рос мой сон, и росло отвращенье, как тесто, но никак не могло дорасти, не могло дотянуть до чего-нибудь, кроме обреченной дремоты ума, потому что достаточно пролито крови, а других вариантов нема.

Десять лет я проспал. И все чаще я слышу отдаленный, томительный гром — то ли яблоки в августе бьются о крышу, то ли все-таки дело в другом. Десять лет всенародное Оле-Лукойе крутит зонт, не жалея труда…

А когда я проснусь, то увижу такое, что уже не засну никогда.

10.08.2009

ЗАРАЗНОЕ

Я не три, не четыре раза ездил в ихние города, и о том, что у них зараза, я догадывался всегда. Возвращаясь в край колоколен, где двуглаво рулит тандем, я догадывался, что болен, — не вполне понимая, чем. Знать, покуда по Пикадилли беззаботно гулялось мне — заразили, мля, наградили. Влили в чай, поднесли в вине. А потом прилетишь обратно, влезешь в шлепанцы, снимешь фрак — все не так, а что — непонятно. Все как было — и все не так. Из-за моря вернулась птаха, и в ушах у нее свистит: меньше гордости, больше страха, иногда беспричинный стыд… Вдруг кольнет незримое жало, как отравленная игла: хорошо бы власть уважала, а милиция — берегла… Где мы нынче? Делаем что мы? Как мы прожили двадцать лет?! Разумеется, все симптомы за неделю сходят на нет, потому что в России лето, машет сиськами молодежь, а родного иммунитета, слава Богу, не прошибешь. Начинаешь ходить, не горбясь, уважать не талант, а чин, обретаешь былую гордость, не ища для нее причин, ловишь кайф от родных идиллий, вечерами включив ТВ, и не помнишь про Пикадилли, где микроб занесли тебе. Не впервой под британским флагом воровские творить дела: ты-то все объяснял джет-лагом, а ведь это болезнь была! Ты купился, как лох, на «велкам», в заповедник зараз полез — возомнил себя человеком, а ведь это болезнь, болезнь.

Обещаем не ради фразы — не водиться, не брать взаймы, потому что они заразы, лютый яд для таких, как мы. Внешний мир угрожает гробом, повернемся к нему спиной: в этом мире лафа микробам, СПИД, холера и грипп свиной. Вы смеетесь, но этим смехом не сдержать иностранный грипп. Литвиненко туда уехал — все видали, как он погиб? Там и воля, и трали-вали, и закон справедлив и крут, — да. Но все, кто там побывали, обязательно перемрут. Лишь Онищенко бьется, чтобы перекрыть роковой просвет: ведь у нас не живут микробы. Мы живем, а микробы — нет. Здоровее любых империй, удивительна и странна неприступная для бактерий обособленная страна. Не проскочат их вибрионы сквозь российское решето: если б твердо закрыть кордоны — не болел бы у нас никто.

Разве мы кому заносили вредный вирус с родного дна? Разве выползла из России эпидемия хоть одна? Озаботься, образованец, напряги остаток ума: грипп — «испанка». СПИД — «африканец». Из Китая пришла чума. Несмотря на посул гарантский, неуемен вражеский зуд — к нам завозят синдром голландский и стокгольмский синдром везут… Хоть пешком обойди планету — всюду сопли и кровь рекой, а в России болезней нету, это климат у нас такой. Как сказал еще Маяковский, здесь, в России, особый быт. Есть тайваньский грипп и гонконгский, а московский не может быть. Есть ходынское многолюдье и лубянский есть маховик, есть басманное правосудье, петербургский есть силовик, тульский пряник (спасибо, Тула!), газ сибирский, таманский полк, азиатская диктатура, брянский шиш и тамбовский волк, астраханский курник слоеный и рязанский кислый ранет, и архангельский гриб соленый — но российского гриппа нет. Злой орел или серп и молот осеняют наш гордый труд — но микробы тут жить не могут. Люди — да, а микробы — мрут.

Внешний мир на бескрайнем блюде разложил свои города. Прав Онищенко — наши люди не должны уезжать туда. Не покинем родную липу, не свернем с родной колеи, не сдадимся чужому гриппу.

Пусть нас лучше убьют свои!

29.07.2009

КИТАЙСКАЯ ЭЛЕГИЯ

С эвфемизмами

В июле сотрясся российский суглинок и перекосился родной окоем: внезапно закрылся Черкизовский рынок, и выгнали всех, кто работал на нем. С чего начинался раздор исполинов? Когда переполнилась чаша грешков? Не слишком ли громко кутил Исмаилов, не слишком ли долго у власти Лужков? Не важно. Сказал же однажды Коковцев, что каждый в Отечестве каждого ест… А важно, что тыщи китайских торговцев лишились торговых насиженных мест. Хватило единого царского слова, единого выдоха царской груди — сто тысяч китайцев без пищи и крова разводят руками Москвы посреди. Хоть прачечных сотню открыть по старинке — но кончилось время ручного труда… Они бы пошли на соседние рынки — но их не пускают таджики* туда… Была им малина, а стала мякина. И не на что выслать несчастных, прикинь! Сто тысяч китайцев — ничто для Пекина, но тут озаботился даже Пекин. В Москву полетела смущенная нота: простите, товарищи, так же нельзя! Пускай вам не нравится наша работа, и наши товары, и наши глаза; мы видели много ужасных картинок, которые вы рассылали вовне, мы верим, что этот злокозненный рынок — оплот беззакония в вашей стране, там чумка, холера и грипп амазонский, и несколько тонн контрабандных вещей; там прячутся, верно, Борис Березовский, Закаев, Чичваркин, Яга и Кащей; Китай уважает правителей грозных, и нации нужен суровый отец, но несколько тысяч китайцев бесхозных — простите, товарищи, это переходит всякие границы!

Куда им — понять наши высшие цели. У нас интерес поважнее мошны. У нас миллионы своих не жалели, когда по Отчизне кампании шли. Великая нация желтого цвета, ты помнишь ужасное слово «ЧК»? А если вам легче, считайте, что это российский аналог Большого скачка.

И так как наличие принципов общих бесспорно в последнюю тысячу лет — Китай для приличья, конечно, поропщет, но после смирится. Ведь выхода нет!

И скоро, уверившись в новом обломе, пойдет по России в мороз и туман предсказанный Кашиным в первом альбоме** отряд безлошадных китайских цыган. Отправится странствовать желтое племя. Кочевников любят у нас искони. Нуждается в символе каждое время — и символом нашего будут они. Печально посмотрят родные березки, пахучий ковыль, колосящийся хлеб — на то, как скрипучие эти повозки китайский везут по Руси ширпотреб. В российской простой, всевбирающей жизни начнут приживаться степные гонцы; под песни о дальней китайской Отчизне привыкнут рыдать в ресторанах купцы; они завоюют любой полустанок гаданьем по Книге крутых перемен; гусары начнут похищать китаянок, артисток китайского театра «Ромэн»… Угрюмый пропойца с богатым зазнайцем, пропившись до нитки в столичном «Апшу», воскликнут под утро: «Поедем к китайцам!» — под стон «Невечерней» уткнуться в лапшу… В какой-то момент, никому не известный, а все ж неизбежный, кого ни спроси, скрестится бродячий народ Поднебесной с подпольным, подземным народом Руси. Хватает безлюдных у нас регионов. Единством судьбы наш союз осиян: сто тысяч китайцев — и сто миллионов таких же ненужных стране россиян. Мы можем питаться одним «Дошираком», довольствуясь водкой и скромным жильем. Когда нас поставят начальники раком, мы это устойчивой позой зовем. Нас долгие годы роднит безответность, привычка к лишеньям под красной звездой… В России родится такой суперэтнос, что Штатам придется накрыться окончательно.

И знаком слияния двух половинок, гордящихся новым народом своим, — застынет безлюдный Черкизовский рынок, пустынный и круглый, что твой Аркаим.

* Варианты: узбеки, кавказцы, etc.

** «Песня китайских цыган» с альбома «По небесным грядкам».

НАЗНАЧЕНЧЕСКОЕ

Только оппозиция Обаме, набежав в отдельный кабинет, молвила дрожащими губами, — дескать, притесняют, мочи нет, дескать, и при Брежневе такого не было уже, прошу простить, — тотчас же назначили Суркова общество гражданское растить.

Экого я праздника дождался! Тут и сомневаться не моги: кто у нас об обществе гражданском знает лучше, чем его враги? Кто за ним следит многоочито? Кто спешил добить его скорей? Протестует вся правозащита, выгоды не чувствуя своей. Мы пришли к серьезному итогу, к радостному, в общем, рубежу. Что вы протестуете, ей-Богу? Радоваться надо, я скажу! Это значит, что забрезжил выход, близко осыпание оков: разве делом, не сулящим выгод, стал бы заниматься сам Сурков? Если он на это дело брошен, а не на банальный нефтехим, — это дело выглядит хорошим, а прогноз для органов — плохим. Можно обсуждать его фигуру, но бесспорно, что его чутье на родную нашу конъюнктуру минимум не хуже, чем мое. Он служил когда-то в «Менатепе», после прессу стал сажать на цепь, — видимо, уже ржавеют цепи, если он пошел в другую степь. Может, он кому-то и противен (не везде же любят гордецов), но сказать, что он неэффективен, не сумел бы даже и Немцов. Кризис, говорят, сулит напасти нашей вертикали — вери гуд: хорошо, коль менеджеры власти в Хельсинкскую группу побегут. Без репрессий им тяжеловато, как еврею трудно без мацы, но они нормальные ребята (в тех делах, в каких они спецы). Надо быть оравой остолопов, чтобы их ума не признавать. Лишь представьте: если бы Андропов «Хронику»* задумал издавать? На него иные наезжают, попусту буравя сотней жал… Он ведь лучше знал, кого сажают, потому что сам же и сажал! Если бы в допутинскую эру эту диссидентскую орду возглавлял не Сахаров, к примеру, — я о нем и речи не веду, — а рулил бы ими, подбоченясь, не испорчен близостью к трубе, сусловский лояльный порученец или назначенец КГБ, патриот со взглядом бирюзовым, безупречно честный офицер, — сколь бы лучше был организован плановый распад СССР! Тут бы вся история, как милая, по пути иному бы пошла б. Иногда слыхал, что так и было, я… Но не верю, блин. Не тот масштаб. Чем сражались? Марксовой цитатой, маршем, протестующим письмом… А у этих восемьдесят пятый наступил бы в семьдесят восьмом.

Выразить боюсь в послушном слове, как подобострастны, и тверды, и мобильны станут при Суркове вялые структуры диссиды. Станет финансированье краше под эгидой нового вождя. Он ворвется, стиль движенья «Наши» в несогласный стан переведя. Либерал воспрянет из отбросов, демократ поднимется с колен, запустив на съезд единороссов неизменный пластиковый член. Тут же набежит по меньшей мере юных карьеристов легион, шахматам учить на Селигере будет их Каспаров-чемпион; будут под восторги агитпропа марши молгвардейцев разгонять; книжечки издательства «Европа» будут на Сорокина менять… Диссиденты, фиг ли вы боитесь? Вас же сразу станет большинство! На подъезде Маши anaitiss ** нарисуют не скажу чего; возродится прежняя нетленка — где другие методы найдешь? — и машины братьев Якеменко станет калом мазать молодежь… Я б другое дело подыскал им, чем кидать в противника говно, — но ведь эти могут только калом, видимо, у них его полно. Можно и побить, чего ж такого? Можно всех согласных задавить, если только методы Суркова к несогласным гражданам привить. С эффективным менеджером этим, с тщательно причесанным вождем, — мы, глядишь, и сами не заметим, как во власть российскую пройдем.

Тут настанет полное приволье. Что ж тогда я буду делать сам? Вероятно, я уйду в подполье. С Эрнстом. Партизанить по лесам.

*«Хроника текущих событий», бюллютень советских правозащитников.

**Мария Сергеева — одна из самых яростных активисток «Молодой гвардии».

ПУТЕВОДИТЕЛЬСКОЕ

Привет тебе, Барак Хусейн Обама, иль попросту Барак, для простоты. Прости, что я на ты вот так вот прямо. Ты тоже можешь быть со мной на ты. Мы в курсе, что у этих ваших Штатов — куда я скоро в гости соберусь — имеется довольно много штампов насчет страны с названьем кратким Русь. Чтоб ты представил быт далеких россов, я подготовил список из пяти обычно задаваемых вопросов и правильных ответов. Захвати. Где нервы вам империя трепала — сейчас разверзлась черная дыра. У вас о русских судят как попало, а все сложнее раза в полтора.

Начнем с того, что злобные соседи разносят слух (Европа ли, Орда) — как будто здесь на улицах медведи. На улицах — отнюдь, а в Думе — да. Не верь, однако, их ужасной славе, о коей все кричат наперебой: у вас слоны сражаются с ослами, у нас медведь един с самим собой, и по всему тверскому околотку бежит в испуге мелкое зверье… Вот штамп другой: у нас тут любят водку. Не любят, нет. Но как тут без нее? Не усмотри, пожалуйста, лукавства или насмешки в пьяном кураже — мы пьем ее как горькое лекарство, а то с ума бы спрыгнули уже. От многих советологов ученых доносится и вовсе ерунда — что будто бы у нас не любят черных. Своих не любят, нет, а ваших — да. В любом своем прорыве и провале, в бесчисленных страстях родной земли за то, что ваших негров линчевали, мы снова уважать себя могли. Ты будешь ощущать себя как дома, все будут сострадать тебе притом — у нас тут все жалели дядю Тома, живя стократ страшней, чем дядя Том.

Наверное, среди переполоха российских либералов меньшинство успеет крикнуть: «Здесь ужасно плохо!». Так ты не верь. Все, в общем, ничего. Конечно, этот кризис бьет по нервам, и кое-кто попал под колесо, но, знаешь, по сравненью с сорок первым (а с ним у нас тут сравнивают все) любая ситуация бледнеет. Наш социум устроен по уму: элита никогда не обеднеет, а прочие привыкли ко всему. Стабфонда, может, хватит на полгода, воды у нас опять же по края… Ты, может, спросишь: где у нас свобода? Свобода есть, у каждого своя. У нас — свобода лаяться свободно о власти, о кинжале и плаще; у них — свобода делать что угодно: и с тем, кто рот открыл, и вообще. Такой свободы даже слишком много, тут ею все буквально залито,, — а то, что телик врет, так ради Бога. Его давно не слушает никто.

С тревогой подхожу к другой проблеме, воистину проблеме всех проблем. Тут говорили, что у нас в тандеме старшой — злодей, а младший — не совсем. Оставь свои наивные идеи, задумайся о чем-нибудь ином. Они в тандеме оба не злодеи, и сам тандем, признаться, не бином. Наверное, иной застынет немо, но ты поймешь. Усвой себе одно: у нас тут все по принципу тандема, поскольку у всего двойное дно. Страна глупа, но в ней ума палата; не ценит слов — но ценит сильный жест; страна бедна — однако так богата, что никогда никто ее не съест; страна слаба — и все ж непобедима; страна плоха — и все же хороша, и наш тандем, не будь я Быков Дима, — орел и решка одного гроша. На аверсе у нас орел двуглавый, на реверсе — практический расчет, но ты не обольщайся громкой славой, что между них конфликт проистечет.

Ты давеча заметил о премьере — мол, в прошлом он стоит одной ногой, но борется с собой по крайней мере и в будущее топает другой. Премьер не стал глотать твою подначку и солоно заметил, как всегда, что мы стоять не можем враскорячку — одной ногой туда, другой сюда… Не стану подражать ехидным рожам, что прекословят лидерам своим, — но на ухо шепну, что очень можем и, если честно, — вечно так стоим. В ней наш ответ на вызовы, угрозы, на вражеские шашни и клешни… Устойчивее шаткой этой позы мы ничего покуда не нашли. Раскусишь эту главную задачку — и все предстанет ясным, как пятак. Ты не сумел бы править враскорячку — а здесь, в России, можно только так.

Услышав краткий мой путеводитель, который я вручить не премину, — ты скажешь нам: ребята, не хотите ль покинуть эту странную страну? Ведь это не Отечество, а бездна, болотный газ, беспримесная жесть… А я скажу, что нам она любезна, причем такая именно, как есть. Какая ни угрюмая, а мама. Так любят невезучую семью. И Родину свою, мой друг Обама, мы б не сменяли даже на твою. Мы любим наши розвальни, разливы, расхристанность, расплывчатость в судьбе, и сверх того мы очень терпеливы. Но если скажет кто-нибудь тебе, что будет вечным это время срама, разврата и бессмысленных потерь, — то ты не верь, пожалуйста, Обама. И я не верю, брат, и ты не верь.

06.07.2009

НАЦЕНОЧНОЕ

Наша Родина — вечный подросток — верит на слово только царю. Я недавно зашел в «Перекресток» — очень дорого все, говорю! Вы бы тактику, что ли, сменили — с населением надо добрей: килограмм охлажденной свинины продается за двести рублей. И хоть я не Гайдар и не Ясин, и умом недостаточно крут — механизм до обидного ясен: перед нами торговый накрут. Опустите вы цены, ребята, на холодных своих поросят, некошерную плоть, как когда-то, продавая по сто пятьдесят! Продавщица, не празднуя труса, отвечает, горда и тверда, что пошел бы я в «Азбуку вкуса», а могу и подальше куда. И потопал я, солнцем палимый, напевая трагический марш: ведь не будут же с Быковым Димой согласовывать цены на фарш! Пусть он пишет, румян и беспутен, в окружении муз и харит…

Но потом к ним отправился Путин — очень дорого все, говорит! Мы же в крепости, блин, осажденной, нас не любит никто, хоть убей, а свинины кило охлажденной продается по двести рублей! Улыбаясь, как внешний разведчик, что попал в разработку к врагу, Кобаладзе как главный ответчик отвечает: «Понизить могу!» Поглядев на исправленный ценник, как глядят на поганую слизь, удивительный наш современник дал команду: «Пожалуйста, снизь». Покупатели крякнули немо, их глаза заблестели от слез: половиною лучшей тандема был решен наболевший вопрос!

Тем же вечером в ритме форсажа, чтоб не сделалось худшей беды, в «Пере-крестке» была распродажа уцененной премьером еды. В магазине толпились до света, раскупая дешевую снедь: большинство понимало, что это — ненадолго и надо успеть. В одобрении были едины даже те, что в инете тусят. Килограмм охлажденной свинины продавался по сто пятьдесят.

Внешний мир после кризиса жёсток. Я, однако, грущу об ином: почему он пошел в «Перекресток», а не в наш, например, гастроном? Есть товаров значительный список, что особенно нравятся мне, — я успел бы молочных сосисок оторвать по премьерской цене… Но не ради же собственно мяса от обычных занятий своих я отвлекся, в течение часа сочиняя пронзительный стих? Километры о первом лице ведь сочинил я рифмованных строк: почему он сумел обесценить, что никто обесценить не смог? Я в правительство камня не кину, но оно бесполезно вполне; он же только взглянул на свинину — и она потеряла в цене!

Тут серьезным открытием веет. Я открыл социальный закон: почему-то всегда дешевеет все, к чему прикасается он. С девяноста девятого года, по расчетам моим — с сентября, обесценились жизнь и свобода, уж о принципах не говоря; да и слово нисколько не весит, и доверье к чужим голосам… Не скажу, что меня это бесит, ибо я обесценился сам. Сколько мышью по Сети ни кликай, не накликаешь вести иной. Мы заснули довольно великой, а проснулись дешевой страной. Что ни скажешь — все будет едино, что ни сделаешь — будет мертво…

В общем, что ему, братцы, свинина? Это семечки после всего.

28.06.2009

ЖИВОПИСНОЕ

Премьер России съездил к Глазунову. Нашел и для искусства время он, хотя его, как бабы Казанову, на части рвет проблемный регион: там денег нет у «Русского вольфрама», там пикалевцы стонут без штанов… Но он нашел минутку и для храма, где русской музе служит Глазунов. Все в галерее было глазу ново. Задумчиво пригубив оранжад, премьер страны спросил у Глазунова: «Вот тут лежат… А почему лежат?» Художник, покосясь на лица свиты и опасаясь чрезвычайных мер, шепнул: «Борис и Глеб… Они убиты»…

— Нет, это путь не наш, — сказал премьер. — Подобный князь не может быть опорой и обеспечить подданным уют. Что это за тандем еще, который лежит и ждет, пока его убьют? Я слышал эту быль, листал анналы — тот инцидент печален и нелеп. Борис был должен подавать сигналы, посадок добиваться должен Глеб… Так было бы полезней им и людям. Довольно слабаков и лизунов! Пусть как хотят, а мы лежать не будем.

— И я не буду, — молвил Глазунов. — Я тоже, если честно, чуял лажу, читая летописный тот рассказ… Хотите, я их сразу же замажу?

— Нет, пусть лежат… А это что у вас?

Он подбежал своим премьерским бегом к другому полотну. Смиряя дрожь, художник молвил:

— Игорь-князь с Олегом…

— А это что за перочинный нож? — спросил премьер, указывая пальцем на меч Олега, несколько косой. — Таким ножом разделываться с сальцем, а если хватит денег — с колбасой. Вы все-таки подумайте, коллега. Я понимаю, был бы он ничей… Но это ж символ вещего Олега! Сейчас не время маленьких мечей. Меч должен быть такой, чтоб враг, покорен, дрожал при виде наших пацанов, чтоб если обрезать, то уж под корень…

— Я удлиню! — воскликнул Глазунов. — Сегодня же, буквально до ночлега, он вырастет, как великанья кость, он станет больше собственно Олега!

— Попробуйте, — кивнул высокий гость.

— Да-да! — воскликнул мэтр подобострастный. — Какой у вас прекрасный глазомер! Ужасно глазомер у вас прекрасный…

— Да, он у нас тово, — сказал премьер. И, видя, как для мэтра неземного священно все, что вылетит из уст начальственных, — он имя Глазунова присвоил Академии искусств. Художник ощутил себя прощенным под этим глазомером ножевым и даже, если вдуматься, польщенным, но как-то не совсем уже живым.

Благодаря российскому премьеру, чьи жизненные принципы просты, мы, кажется, вступили с вами в эру особенного взгляда на холсты. Он поглядит на вас, как анаконда, и спросит вас: «Послушай, эрудит, вот это кто сидит у вас?» «Джоконда». — «Скажи, а почему она сидит? За что она посажена, а ну-ка-с? Она налоги, может быть, таит? Она, быть может, основала ЮКОС?» — «Да вроде нет…» — «Тогда пускай стоит! А то, подумай, новая манера — сидеть при первых лицах в двадцать лет… А что тут рядом?» — «Спящая Венера». — «А почему лежит? Работы нет? Прикрыла срам и где-то там витает, подобная пресыщенной звезде… У нас тут рук рабочих не хватает, а эта держит руки черт-те где! А это кто, с расслабленной походкой?» — «А это Бахус, пьяный и нагой». — «Нагой? А почему такой короткий? Немедленно приделайте другой! Назад втяните ваши возраженья, я объясню вам после, тет-а-тет: нельзя иметь во вражьем окруженье такой короткий суверенитет!» И на скульптуру мы имеем виды, и Церетели надо обязать убрать повязку, скажем, с глаз Фемиды, но рот заткнуть и руки ей связать. Все меры будут спешны и недолги, но нам нельзя без резких перемен…

И не забудьте «Бурлаков на Волге» назвать «Россия, вставшая с колен».

15.06.2009

РАЗБОРНОЕ

Нацлидер! Хвала тебе, Отче. Ты всем рассказал наконец, что вскорости в городе Сочи построят разборный дворец. Дал отповедь вражьим мыслишкам глава огненосных творцов: для южного города слишком — пятерка ледовых дворцов. Закончится время кошмара, ослабнет потемкинский зуд — и в Сочи останется пара, а три, разобрав, увезут. Куда — догадаться не смею: меня нелегко удивить. Должно быть туда, где хоккею вниманье пора уделить; где, чужд государственным тайнам, до зрелищ и выпивки лют, взволнован фигурным катаньем лишенный политики люд; туда, где хотят карнавала — и просто, в конце-то концов, туда, где еще не бывало разборных ледовых дворцов.

Вдобавок при нынешнем строе удобнее, кажется мне, возить их в порядке гастроли по всей необъятной стране. Событий же, в сущности, нету. Чуть что — получаешь в торец… А тут открываешь газету — приехал ледовый дворец! Но главное — денег все мене. Писал еще граф Воронцов: нельзя же по всей ойкумене настроить достойных дворцов! Их надо построить десяток — а после, как минет страда, возить олимпийский остаток по рельсам туда и сюда.

О благе Отчизны радея, добавлю без чувства вины: мне видится в этом идея какой-то разборной страны. Коль вас оскорбит она — бросьте немедленно этот листок… Приедут заморские гости, допустим, во Владивосток — от танкеров вспенятся воды, вагонов пойдет череда, дворцы, магазины, заводы синхронно поедут туда. Появится сборно-разборный летающий город сквозной, где вплоть до публичной уборной все будет сиять белизной; там будет комфортно до стресса, там улица будет чиста, там будет свободная пресса, рабочие будут места! Поселок, сияющий глянцем, нетрудно собрать по частям, возя не к одним иностранцам, но даже к столичным властям. Поедет куда-нибудь лидер — раскинем все это кругом! Он даже не вспомнит, что видел подобное в месте другом, — он только подумает: «Браво! — разборный жуя ананас. — Как много построили, право, элитных поселков у нас!»

А чтобы противник упорный камней не кидал в огород — устроить бы сборно-разборный, бродячий, цыганский народ, в количестве нескольких сотен, в компании псов и котов, — чтоб каждый дороден и плотен, однако всечасно готов! Народ наш уютен, покорен, не помнит понятия «честь» и, в сущности, сборно-разборен: что вложат в башку, то и есть. Так думал профессор Усольцев* — да многие так говорят… Нетрудно набрать добровольцев на этот элитный отряд, чтоб сразу — по плану ли, с ходу ль, — стремительно впрыгнув в штаны, они заселяли бы модуль своей совершенной страны, всечасно готовые к счастью (и счастье водилось бы там!). Как пул президентский, за властью возили бы их по пятам. Вот город людей настоящих: спортивны, богаты, незлы… А после их клали бы в ящик и снова куда-то везли — привычной дорогою торной, по рельсам, по синей волне… Для этой России разборной бюджета хватило б вполне. Гастрольный построили график — и возят, как цирк-шапито.

А прочая — ну ее на фиг. Ее и не вспомнит никто.

* Ф.А. Усольцев — один из основателей российской психиатрической школы.

18.05.2009

ФАЛЬСИФИКАЦИЯ

В России нынче бдительность утроили. Желает коллективный Саурон карать фальсификацию истории, Отчизне наносящую урон. История… О, как должно икаться ей, едва в стране наметится развал! Что станут называть фальсификацией? Медведев пригрозил, но не назвал! Наука изыскания ускорила, стирая наши бывшие грехи… Я понимаю, почему история сегодня озаботила верхи. Не то чтобы в стране иссякли ценности, но кризис прет в Россию напролом. Не стоит говорить о современности: уместней оттоптаться на былом. Поднимем наконец до райских кущ его! Мы жили в исключительной стране. Да, мы не в силах изменить грядущего — но прошлое подвластно нам вполне. В конце концов, накоплен опыт ретуши и навык пропаганды боевой. На нем и так живого места нет уже — но ничего, потерпит, не впервой.

Тем более для процветанья вящего и наведенья шмона в голове фальсификациями настоящего исправно занимается ТВ, и от его камлания истошного краснеют все, кто не лишен стыда, — но все-таки о чем-нибудь из прошлого поспорить можно было иногда. О Византии, помнится, поспорили, о Ржеве Пивоваров снял кино… Теперь уже, глядишь, и об истории два мнения иметь запрещено. Возможность пересмотра проворонена. Бдит агитпроп, нацелясь сотней жал. Мне даже как-то страшно за Солонина* (Суворов, как вы помните, сбежал). Историк не забросит больше невода: за ним следит особый легион. Что было, а чего, простите, не было в истории — теперь решает он. А то, глядишь, состроив рожи постные, нас очерняет всяческая слизь… Уже не помню: были девяностые — иль сразу нулевые начались? Не стану вас забрасывать цитатами, — ей-Богу, ситуация смешна: две тысячи восьмой с восьмидесятыми сливается практически без шва. Двадцатилетья не было проклятого! Чуть зашатался душный наш Эдем, как сразу после восемьдесят пятого устроился спасительный тандем, и окаянская, заокеанская когорта тогда же получила по рукам… А для дискуссий есть война Троянская: Россия не участвовала там. Оспорьте все, что было до Московии, — упрек не воспоследует ничей!

…Когда-нибудь с учебником истории ко мне заглянет внучек-книгочей:

— Скажи мне, дед, сияющая лысина, — он скажет, усмехнувшись на бегу, — вот тут у нас в учебнике написано, но я поверить в это не могу… Неужто в трудный час, в разгаре кризиса, когда страна взахлеб пила этил, ваш лидер на историю окрысился и в прошлом разбираться запретил? Неужто было это время странное, ни разу не бывавшее допрежь, когда носили только иностранное — и постоянно кляли зарубеж? Вранье звенело, как коровье ботало, и все в душе смеялись над враньем; притом ничто, как надо, не работало, и это выдавалось за подъем; сидела без работы вся провинция, а силовик жирел, как василиск; в сравненье с анекдотами про Вицина культура деградировала вдрызг; страна спала, нимало не разгневана, верха пилили сырьевой барыш… Скажи мне, это было или не было?

И я отвечу: — Не было, малыш.

Ты мог заметить: не люблю трепаться я. То время было страшно и смешно, и под названием «фальсификация» оно теперь в историю вошло.

* Марк Солонин, специалист по истории Великой Отечественной войны.

25.05.2009

БАЛЛАДА О ДРУГОМ МЕСТЕ

Российский лидер, толкая речь, заметил, от гнева розов, что надо общество поберечь от слишком дурных прогнозов. А то, допустим, один министр, считая сухой остаток, сказал, что кризис не будет быстр, а выход не будет краток; иные в панике голосят, дешевых сенсаций ради, что только лет через пятьдесять мы будем вновь в шоколаде… Долой мрачнеющий колорит. Сей страх недостоин мужа-с. Конечно, ужас, кто говорит, но все же не ужас-ужас. У труса валится все из рук, но мы из другого теста, а тот, кто мрачно глядит вокруг, пусть ищет другое место.

Среди отечественных равнин, как прежде, полно колдобин. Мишенью, видимо, был Кудрин, который стал неудобен. В другое время подобный жест (вы помните слово «Мечел»?) уют не столь отдаленных мест министру бы обеспечил. В какие нынче идти места тому, кто попал во фронду, кто первым скажет: «Казна пуста» и следом: «Кранты Стабфонду»? Я сам, товарищи, не пойму, попавши в родные клещи, какое место найти тому, кто трезво глядит на вещи, на вал проблем, на бесплатный труд, инвес-ти-ци-онный климат… На телевиденье не возьмут, в газету уже не примут. Уж коль на ком-то поставлен крест в порядке дурной приметы — тебе в России не будет мест, будь даже вице-премьер ты. Поехать в Штаты разрешено, они Кудрину любезны, — но там, ей-Богу, своих полно, не видящих дна у бездны. Карьера, стало быть, на кону, прогноз представлялся смутен, и я сочувствовал Кудрину…

Но тут проявился Путин.

Когда Медведев волну погнал, он мог постоять в сторонке — но дал преемнику стоп-сигнал, избравши формат колонки. В России любят смущать умы в обход родных агитпропов — и он сегодня, совсем как мы, освоил язык эзопов. У нас на троне любой Нерон мечтает исправить нечто. Уволить просто, заметил он. А толку? О том и речь-то! Пусть лидер скажет себе: «Не трожь», забывшись в чиновном раже. Поставишь нового — будет то ж, а может быть, даже гаже. Допустим, кто-то кого-то съест, и это одобрит Дума, — но что дает перемена мест, когда прохудилась сумма? Достойных нету. Душа болит. И главное, если честно, — Россия, в сущности, монолит, одно огромное место; она — особое вещество, текуча, но крепче стали; в ней не изменится ничего, хоть всех поменяй местами! Один разительный контрпример припомнить необходимо: я был верховный, а стал премьер, и что изменилось, Дима? Хоть всей элитою овладей — преемник, в чем интерес-то? В России нету других людей и нету другого места.

Сигнал услышан. Смещен прицел. Преемник считал подстрочник. Кудрин пока остается цел, сказал кремлевский источник. Ему не время еще пока бежать из родного треста — Медведев лишь, пожурив слегка, ему указал на место. И пусть обидеться мог иной, припомнив понятье чести, — но мы давно уже всей страной находимся в этом месте. Смешно бороться, интриги плесть, сбираться на марш протеста…

Другое место, конечно, есть.

Но это чужое место.

01.06.2009

ПОВАПЛЕННОЕ*

6 мая 2009 Мы в новом мире очутились. В нем полноправно правит цвет. Раскрашенный Исаев-Штирлиц спасает крашеную Кэт. Страна, от старца до плейбоя, глядит, махнув на все рукой: какое небо голубое! А Мюллер розовый какой! А краски — словно от Диснея! Герой предстал во всей красе и врет, нимало не краснея: в разведке так умеют все. Эффект покуда не изучен. Какие планы, Боже мой! Давайте Чаплина озвучим, а то ведь бегает немой… Зачем смотреть благоговейно на купола-колокола из кинофрески Эйзенштейна? Покрасить их, и все дела! Желаем зрителю добра ведь: чего он пялится во мрак? И, кстати, Грозного поправить, а то одет незнамо как. Пускай его причешет Зверев, российской моды ветеран, и зритель купится, поверив, что Грозный стильный был тиран. Увы, краситель сериала забыл (его ли в том вина?), что фильм Лиознова снимала уже в цветные времена. Мы упустили между делом, маркетингом увлечены, что он задуман черно-белым, каким был мир в конце войны: там многоцветие не в моде, лубочных красок не видать… И коммунисты даже вроде хотят на это в суд подать — но не получат перевеса. Родная партия, прости: навряд ли на пути прогресса барьер возможно возвести. Тут поле мощное такое, что дела хватит на века: к примеру, есть «Каприччос» Гойи — их не покрасили пока; расцветим в будущем для пробы, не опасаючись суда, офорты Рембрандта? Еще бы! Гравюры Дюрера? О да! Кто пожелает нос расквасить, трудясь на новом рубеже? Гораздо проще перекрасить то, что имеется уже. И что мы скромничаем, братья, свой имидж втаптывая в грязь? Детей любимое занятье — игра полезная «Раскрась». Раз в десять лет, по зову сердца, мы перекрашиваем всласть былые доблести и зверства из черной — в розовую масть, давно устав дивить планету, устав искать благую весть… Раз ничего другого нету — давайте красить то, что есть. С одной догадкой нету сладу — пусть я за это огребу: мы все давно — лет тридцать кряду — живем в повапленном гробу. На нем, как прежде, надпись «Russian», внутри отделка из Европ, он лакирован, он подкрашен, в нем нефть и газ, но это гроб. Соседи пялят без опаски глаза бесстыжие свои. На нем лежат различной краски несовместимые слои: он черным был и краснокожим, он примерял защитный цвет… Его мы только красить можем, но переделать — нет и нет. Страна моя! Я твой поклонник. Но почему передо мной лежит накрашенный покойник, моей зовущийся страной?! Отсюда, верно, наша злоба, скопившаяся в тайниках, — что из повапленного гроба нам всем не вылезти никак. Раскрашен фильм, озвучен Чаплин, родная нефть идет в трубу, престол незыблем, гроб поваплен, и в нем стабильно, как в гробу... А впрочем, есть у этой меры резон, придуманный давно: коль все вокруг настолько серы — пусть краски будут хоть в кино. Я был ребенком оробелым, но суть вещей открылась мне: был телевизор черно-белым, а мир вокруг — цветным вполне. Отчизна, выцветшая снова, в который раз за тыщу лет! Лови хоть Штирлица цветного, раз ничего цветного нет.

*Покрашенное (церковно-славянск.)

ВЕЧНАЯ РАША

Мелькнула весть по новостям, мозги расквашивая в кашу, что Светлаков и Галустян прикрыть решили «Нашу Рашу». В иной момент такая прыть им жизни стоила б, героям. Нашли момент, когда прикрыть! Бюджет в клочки, а мы — «прикроем»? Весь мир в надежде щурит глаз и жадно ждет, чтоб мы прикрылись. Мол, кризис творческий у нас… А у кого сейчас не кризис? Закрытье «Раши» в дни невзгод подобно бегству из окопа. У нас тут кризис каждый год, и раз в десятилетье — сильный. Для нас депрессия — как мать, мы из нее выходим краше, а если «Рашу» закрывать — совсем останешься без Раши!

Нет, раз впряглись — пускай творят, вселяя зависть в тех, в которых… У нас повторы, говорят? Да в них-то вся и суть, в повторах! За это дело целый свет глядит на нас с привычной злобой: у нас повторы тыщу лет, они и есть наш путь особый! Все дичь, да чудь, да волчья сыть… Уж за повторы-то, заметим, проект бы стоило прикрыть еще при Александре Третьем — но сердцу мил такой режим! Мне предсказуемость любезна. По кругу вечно мы бежим — но мир бежит туда, где бездна. Такое время подошло, что ни налево, ни направо… Они горюют: «Несмешно». А что смешного? Сверхдержава! И так уменьшились на треть, броня ветха, ракеты ржавы… Кому смешно на нас смотреть, тот, знать, не любит сверхдержавы. Признаем честно: целый свет, смотря, как мы разгульно шутим, и так смеялся десять лет, пока шутить не начал Путин. Не обижайтесь, если что. Имперский дух еще не умер. Теперь мы шутим несмешно, но в этом, собственно, и юмор.

Но тут по русским волостям промчалось вроде урагана, что Светлаков и Галустян не закрывают балагана. Канал сказал, что это бред, а кто распространяет слухи — несет ему моральный вред: все будет длиться в том же духе. Тут есть какой-то парадокс. Он, впрочем, изначально был там. Закрыться могут «Городок»-с, «Аншлаг», «Прожекторперисхилтон», любая, в сущности, байда, и даже «Вести», для примера… Но «Раша» — это навсегда. По сути, это их галера. Так, верно, хочется властям — чтоб приравнять формат к оковам. И поседевший Галустян с согбенным, дряхлым Светлаковым всю жизнь протрудятся рядком, с репертуаром сплошь знакомым, и будут вечно длить ситком пред возродившимся обкомом… Уйти бы на другой канал — они давно о том долдонят, — но как, пардон, такой сигнал коварным НАТО будет понят?! Патриотическая честь, крутая гордость сюзерена… Да, наша. Да, какая есть. И это даже суверенно. Мы отраженье видим в ней своих роений и борений. И чем страшней и несмешней — тем это будет суверенней.

Конечно, кто у нас не жил, тот не поймет проблемы «Раши», но этот случай обнажил черты заветнейшие наши. С такой наглядностью давно не представали мы без грима: Россия — это не смешно, и кризисно, и повторимо. Скучны черты ее лица. Ей положить на всю планету.

Но ей реально нет конца.

Всему он есть, а Раше — нету.

СИНОПТИЧЕСКОЕ

Все это скоро кончится: зима, рассветы в полдень, скользота, сугробы и вечная, сводящая с ума родная смесь бессилия и злобы, и недосып, и утренняя дрожь, и грязный транспорт — с давкой без единства, — и пакостная мысль, что хошь не хошь, а вытерпишь, поскольку здесь родился. Об этом, брат, написаны тома: в других краях меняется погода, а здесь полгода — русская зима, и страх перед зимой — еще полгода. Оглядываться в вечном мандраже, трястись перед пространством заоконным… Но, кажется, повеяло уже каким-то послабленьем беззаконным. В причины углубляться не решусь, но ясно, в чем на улицу ни выйди, что у зимы закончился ресурс поддерживать себя в суровом виде. Она опустошила закрома. Уже медведю капает в берлогу… Подчеркиваю: это все зима и никакой политики, ей-Богу!

Почуялся какой-то перелом. Попутчики взглянули друг на друга, как будто их сейчас задел крылом беспечный ангел, следующий с юга. На миг забылась уличная стынь, и голый парк, и ледяная крупка — повеяло естественным, простым, и стало ясно, как все это хрупко: и страх, и снег, и толстые пальто, и снежные, и каменные бабы… Циклическая жизнь имеет то простое преимущество хотя бы (тому порукой круглая земля, коловращеньем схожая с Россией), что где-то начиная с февраля все делается чуть переносимей. На всем пространстве средней полосы пройдет смягченье воздуха и быта: не будет страха высунуть носы на улицу, что снегом перекрыта; коварство чуть присыпанного льда прохожему внушить уже не сможет, что это жизнь, что будет так всегда, что век наш скудный так и будет дожит и что любой, кто колет этот лед, пространство отвоевывая с бою, — проплаченный, ничтожный идиот, рискующий другими и собою. Удастся всеми легкими вздохнуть, от свитера освободивши тело… Нет, я не о политике, отнюдь. Политика давно мне надоела. Что проку — добавлять еще мазок в картину обоюдного позора? Могу я о природе хоть разок? Тем более что скоро, скоро, скоро…

Конечно, как весну ни приукрась, она грозна и несводима к негам. Я знаю сам, что это будет грязь. Что все дерьмо, которое под снегом, запахнет так, что мама не горюй; что птичий гвалт не услаждает слуха; что кроме первых трав и вешних струй на свете есть и слякоть, и разруха; что чуть поддастся снег, а хрусткий наст покроется незримой сетью трещин — как первая же оттепель предаст высокий строй, который ей завещан. Я слыхивал весенний первый гром. Я знаю — всем отплатится по вере: ведь зло не побеждается добром, а худшим злом (у нас по крайней мере). Но эта влажность! Эта череда словес о сладкой вольности гражданства! Кто раз вдохнул апреля, господа, тот все-таки уже не зря рождался. Мне тоже ведом этот дух свиной, навозный дух весенней черной жижи — но все-таки! Но хоть такой ценой! И это время ближе, ближе, ближе…

Я менее всего хочу прослыть фельетонистом, тянущим резину, и как мне вам, упрямым, объяснить, что это не про власти, а про зиму? Браниться я не стал бы и в бреду — мы как-никак не в Северной Корее…

А то, что вы имеете в виду, закончится значительно скорее.

ЗЛОРАДНОЕ

Я третий день хожу как именинник, ликую, как последний сукин сын — как будто я просил сушеный финик, а мне вручили сочный апельсин; как будто получил внезапных денег с запиской от начальства: «Не грусти!»; как будто шоу «Честный понедельник» доверили Сорокиной вести! Как будто два десятка одалисок летят со мной кутить на океан… Всего-то дел — опубликован список десятка богатейших россиян. Рассеялся меня томивший морок, скукожились зеленые рубли: миллиардеров раньше было сорок, а нынче еле десять наскребли! Мне даже стало жаль миллиардеров. Кто часто разорялся — те поймут. Почти восьми лишился Алекперов, совсем ушел из рейтинга Мамут… Я с января уже слежу с опаской, услышав кулуарную молву, за страшно обедневшим Дерипаской, но он пока остался на плаву. А мог бы повторить судьбу Мавроди… Керимов обнулился — жаль смотреть! Боюсь за Абрамовича, но вроде он похудел пока всего на треть. Все в топе, как шутил сатирик Ардов. Где стол был яств — разлегся общий труп. Усманов сбросил десять миллиардов, пятнадцать — Фридман (лидер Альфа-Групп). Урезан Лисин. Рыболовлев ранен. Существенно прижало их, чертей! Особо секвестирован Потанин: он трех недосчитался четвертей.

Да, Родина! Дела твои угрюмы, но люмпены и в кризис на коне, и счастлив я, как будто эти суммы не погорели, а достались мне. Бывало, экономику обвалишь — и как-то легче дышится опять. Нам справедливость ведома одна лишь: не нам раздать, так хоть у них отнять. Мы пляшем, как еврей при виде гоя, промокшего до нитки под дождем. Нам греет душу вид чужого горя, поскольку счастья мы уже не ждем. Вот, помню, Ходорковского судили — и полстраны, забыв про нищету, плясали, будто их освободили, а не его отправили в Читу. И я дошел до радостного воя, на форбсовских взирая молодцов, — как будто не они худеют вдвое, а я разбогател в конце концов! Да, пусть простых попробуют сосисок те, кто жевали устриц до поры. Как вовремя, ей-Богу, этот список! Не то б уже взялись за топоры, поскольку мы уже не видим жизни-с, в буквальном смысле стоя на краю… Но глядя, как худеет крупный бизнес, — мы стерпим деградацию свою.

А тут недавно, вертикаль настроив, российский вождь наделал громких дел: уволены Потапенко и Строев, и Кузнецов с Воронежа слетел. И так доволен я, и так приколен мне этот шаг, загадочный, как сон, — как будто бы не кто другой уволен, а я в каком-то смысле вознесен! Казалось бы: да мало ли героев? Российская политика мертва: подумаешь, с утра уволен Строев, а вечером назначен Строев-два… Но радостно, ей-Богу, как когда-то, когда монарха кляли стар и млад — без всякого, заметим, результата… Но что у нас имеет результат?

Родная власть! За это озаренье ты можешь мне прислать медаль на грудь: устраивай почаще разоренья для тех, кто здесь имеет что-нибудь! Преподноси заводы им на блюдце, приказывай не думать ни о ком, сперва давай как следует раздуться — а после грохай твердым кулаком! Иному губернатору, пожалуй, на десять — двадцать лет вручай штурвал, чтоб от его фигуры обветшалой народ уже тихонечко блевал, — а после сбрось! Кремлевские авгуры твое решенье долго будут грызть, и крах его внушительной фигуры заменит нам осмысленную жисть. Мы головами радостно покрутим, похлопаем друг друга по плечу… На крайний случай есть в резерве…

Боже! Нет, никогда. Молчу, молчу, молчу.

РАССАСЫВАЮЩИЙ

Неподкупного этого взгляда, что, бывало, пронзал как стилет иль, напротив, ласкал, если надо, я не видел четырнадцать лет. Так глядят исподлобья бараны, чьи кровавые зенки страшны… Он не только залечивал раны — он глазами рассасывал швы! Так и ввел эту новую моду, покоряя останкинский зал, — и Чумак, заряжающий воду, с ним сравниться уже не дерзал. Так, я помню, и в письмах писалось — их к нему приходил миллион: как и что у кого рассосалось, аккуратно зачитывал он. Инвалиды, сидевшие дома, потирали больные места: у одной рассосалась миома, у другой рассосалась киста. Издевались ученые колко, но в испуге замолкли потом: Кашпировская черная челка с горбачевским сравнялась пятном. Начинания были неплохи, а последствия очень горьки, но ведь все это знаки эпохи, как варенка, Мавроди, ларьки. Непокорное время кусалось, начинался крутой передел. О, как много всего рассосалось! Слишком часто он, видно, глядел. Шло последнее действие драмы. Почему, объяснить не берусь — от его ежедневной программы рассосался Советский Союз. Телезрители были не рады, что расцвел Кашпировского дар: рассосались советские вклады и обрушивший вклады Гайдар… Кровь лилась, континент сотрясался, потянулась такая байда, что и сам Анатоль рассосался, и пропал неизвестно куда. На какой упоительный берег ты приплыл, гениальный изгой? Был как будто в одной из Америк, через год объявился в другой… Но не помнила об Анатоле покоренная им же страна. Да и сам посуди, до того ли, если так рассосалась она. Не осталось ни мяса, ни сала, оборонка — и та уплыла. Лет за восемь нас так засосало, что торчали одни купола.

Всю страну соблазнил лжемессия. Ничего нам помочь не могло. Без стыда рассосалась Россия: кто нефтянку сосал, кто бабло. Супостаты в затылках чесали, от испуга белее белил: все в стране непрерывно сосали, даже те, кто при этом рулил. Производство стояло на месте, энтропия брала города. Рассосалось понятье о чести, ум, свобода, остатки стыда. Брак, культура, поэзия, проза — все, что было еще на Руси. И никто не придумал наркоза, чтобы крикнуть: «Уймись, не соси!» Потому, с неуклонностью близясь, над страною послышался SOS, для приличия названный «кризис», чтоб прервать коллективный засос.

И тогда, на последнем развале, после всех переделок и драк, Кашпировского снова призвали: без него оказалось никак. Налетела такая зараза — пострашнее, чем швы и лишай: ты при помощи третьего глаза хоть какой позитив повнушай! Ты лечить и морочить любил нас — и теперь по веленью элит повнушай, что продлится стабильность, что в дуэте царит монолит, что стоит незакатное солнце, что не нужно бояться химер… Может быть, как-нибудь рассосется? Ты же это когда-то умел! Помоги: без волшебного слова мы лишимся последних портов. А для съемок Лолита готова и Пореченков даже готов.

И, прищур устремляя шпионский на последствия собственных дел, вновь с экрана глядит Кашпировский, как еще в перестройку глядел. Он глядит, презирая усталость, из-под шапки упрямых волос.

Знать, судьба, чтобы все рассосалось, унеслось и с нуля началось.

МАМО, НЕ ГОРЮЙ!

Напрасно «Евровиденье» бранил иной патриотический чудила — а мне такой расклад, признаться, мил. Я счастлив, что Приходько победила. Теперь, считай, награда в рюкзаке, к негодованью иноземных змиев, — а что на украинском языке, так он же наш. Как, собственно, и Киев. Мы — тот Союз, который всем грозил. Имперские мы покоряем выси. И композитор, собственно, грузин, и тоже наш — как, впрочем, и Тбилиси. Явив Европе синтез трех начал, мы поступили вдумчиво и тонко — там только текст немного подкачал, не зря его придумала эстонка. Сегодня он повсюду на виду — подсуетился кто-то расторопный; я с мовы вам его переведу, на ямб перелагая пятистопный. «Ой, мамо, мамо! Вот мой злейший враг, рассевшийся в душе моей навеки. Меня лишил он всех утех и благ, низвел меня до статуса калеки, он вытоптал меня, как сапогом, и уподобил выжженному полю. Златым кольцом я скована с врагом. Мою он долю выпустить на волю не хочет, нет. Не в радость мне еда, не лечат ни гештальт, ни психодрама: теперь я знаю, что любовь — беда. Моя судьба поломана. Ой, мама! Я похудела, столько претерпев. Судьбину поломали, как травину. Любовь — беда» (опять пошел припев). Я где-то понимаю Украину, которой этих жалоб череда недаром показалась слишком хмурой. Теперь их представляет Лобода — виагровская девушка с фигурой. Ведь это «Евровиденье», увы, — сплошная европейская витрина, там надо показать, что Украина упрямо не склоняет головы, и Лобода для зрителей Москвы споет про День святого Валентина.

Приходько может души потрясать своим фольклорным басовым надрывом, но все же надо текст переписать и сделать, что ли, более счастливым. Он, может, для Москвы сойдет и так, но там же вся Европа зубы скалит… Поется там, что есть какой-то враг, который нас на волю не пускает. Прошу прощенья, это как понять? Мне кажется, что здесь намек на власти; момент, сейчас я буду сочинять нормальный, суверенный текст для Насти. «Есть у меня надежный, верный друг, я от любви к нему ночами вою. Он нашу волю отнял как-то вдруг и поместил в уютную неволю. Что воля, что неволя — все одно. Была бы я строптива и упряма — уже давно увидела бы дно, а так я свет увидела. Ой, мама! Он приковал меня златым кольцом, я кризиса не чувствую нимало, я округлилась станом и лицом, мои мозги скукожились. Ой, мама! Идет по телевизору одна годами неизменная программа; поют попы, как будто у одра, но это все от радости. Ой, мама! Мы замирили буйную Чечню, мы разогнали воинов ислама, история закончилась вничью, настало что-то новое. Ой, мама! Все говорят, что будет нищета — ни копий, ни щита, еды ни грамма, — но я не верю, я пока сыта, а дальше мы уж как-нибудь. Ой, мама! Враги, конечно, ропщут, как всегда, но мы тверды, Отчизну карауля. Иные говорят: «Любовь — беда». Так это ведь смотря к кому, мамуля!».

С такою песней «Мамо, не горюй!» хоть сам на «Евровиденье» поеду. Все конкурсанты там получат «пфуй!», а мы получим верную победу. Россия вновь воспрянет, победив, и сможет оглядеться горделиво.

А что надрыв — не страшно. Пусть надрыв. Какая же лояльность без надрыва?

ТЫ ПОНИМАЕШЬ НАС, РАУЖЕЛИНА?

Меня томит судьба Мадагаскара. Полиция расстроила ряды. Мне страшно от кровавого оскала бысстыдно разгулявшейся орды. ООН бесславно губы поджимала, пока, под крики ярости слепой, законный лидер Равалуманана сражался с разъяренною толпой. Не перечесть подробностей ужасных. Польстившись на зеленые лавэ, там буйствовала кучка несогласных с Андре Ражуелиной во главе. Естественно, смутьянам там — малина: ОМОНа нету, в головах туман... Я сразу понял, что Ражуелина обрушит все, что Равалуманан с соратниками создавал годами. Он верный путь к спасенью отыскал. Он четким курсом, стройными рядами к стабильности повел Мадагаскар; он нищету уменьшил вполовину, он подобрал послушный кабинет, — но было видно, что Ражуелину все это не устраивало. Нет! Разнузданный корсар с серьгою в ухе, он тьму головорезов приласкал, он заскучал, он захотел движухи, он к хаосу ведет Мадагаскар! Народ доволен, сыт — ему все мало. Он, видимо, грустит по старине. Он обвиняет Равалуманана, что нету демократии в стране. Ему судьба народная близка ли? Мулата не отмоешь добела: где видел он, чтоб на Мадагаскаре когда-то демократия была?! Цветет мадагаскарская долина, в ней поспевают финик и банан — однако им не рад Ражуелина. Он говорит, что Равалуманан, чьи преобразования в разгаре, — устроил натуральный произвол, коррупцию развел в Мадагаскаре! Когда ее там не было, козел?! Ты посмотрел бы, что в сухом остатке: в столице дым, в провинциях разброд... Уж лучше процветание и взятки, чем нищета и видимость свобод! Теперь в Мадагаскаре полный финиш. Разнузданно ликует пироман. Вот так всегда, когда всерьез не примешь борцов с режимом, Равалуманан. Давно уже известно из анналов: не стоит церемониться с врагом. Сперва бунтуют десять маргиналов — а после р-р-аз, и буйствует кругом подобная весеннему разливу, сносящая и честных, и блатных, калечащая Антананариву «цветная революция» цветных...

Покуда Русь ликует, строит, кроет, ведет сквозь кризис строй народных масс — Мадагаскар нас так же беспокоит, как прежде беспокоил Гондурас. Пора спасать народ Мадагаскара, не дожидаясь высшего суда. Послать туда российского фискала, российскую милицию туда! У нас бы никакой Ражуелиена не вылезал из водометных струй. У нас ему сказали бы: иди на — окраину, и там помитингуй! У нас бы, посягнув на статус царский и дерзко спровоцировав аврал, Каспаров этот, блин, мадагаскарский давно бы в зоне в шахматы играл. Попавши в климат пасмурный московский, уверен я, за первых пять минут мадагаскарский этот Ходорковский уже забыл бы, как его зовут. Задолго бы до бурного финала — когда столица мечется в дыму — от нашего бы Равалуманана послали б метку черную ему. Дивимся мы неслыханному диву — как допустили, кто позволил, блин?! Зато уж в нашей Антананариву не будет никаких Ражуелин. Мы не допустим выборов и бунта. Мы доведем до самого конца, чтоб им накрылись власть, министры, хунта, народ и обитатели дворца. Мы так и сгинем — вместе, заедино, но ничего не будем тут менять!

Ты понимаешь нас, Ражуелина?

Не понял, гад? Да где тебе понять...

МНЕ ХОЧЕТСЯ ИЗБРАТЬСЯ В МЭРЫ СОЧИ

Как в анекдоте том, который тесно связан с прошлым веком, но до сих пор уместен и нелжив: «Алло, ЦК! Желаю быть генсеком!» — «Вы что, больны?» — «О да, и еле жив!» Пускай моя известность местечкова, зато напор — на сотни киловатт. Я не могу плясать, как Волочкова, но тоже, говорят, тяжеловат. Как Лебедев, разведкою пригретой и славою обласканный сполна, я тоже связан с «Новою газетой» (хотя он платит ей, а мне — она). Как Б. Немцов, я очень разнопланов и крут по части мощи боевой, не менее забавен, чем Богданов, и обожаю чай, как Луговой (хотя при этом в скобках замечаю, чтоб успокоить Англию слегка, — из множества со мной попивших чаю никто не умирал еще пока). Хотя я враг горкомов и обкомов, но я не чужд лояльности Кремлю, и я люблю Россию, как Пахомов, — единую, единую люблю! Да, я готов амбиции припрятать, вести южан на штурм любых преград. К тому ж меня, как прочих кандидатов, не любит Суверенный Демократ, хотя по мне — он всех милей и краше. Вдобавок, между нами говоря, в душе уверен я, что секта «Наши» готова мне отлить нашатыря. Гожусь по всем параметрам, короче. Запасся барабаном и трубой. Признаемся себе, что мэром Сочи у нас сегодня может быть любой, коль он не до конца еще задавлен, уверен кое-как в себе самом и чем-нибудь умеренно прославлен: полонием, иль танцем, иль умом. Давно уже известно из анналов: российский быт устроен по уму, мы нация непрофессионалов и выживаем только потому. Ведет эфиры бывшая путанка, от гордости раздувшись, как паук; работает бомбилой клерк из банка, ремонтом занят кандидат наук, на льду артисты прыгают нередко, пиарщик философией рулит, а государством — внешняя разведка, пока остатки свергнутых элит, безропотны, хотя еще не стары, нашлепнув на уста себе печать, тачают за границей мемуары, чтоб только рукавицы не тачать. Я думаю, подобные примеры, понятные и пьяному ежу, всех убеждают: в сочинские мэры я даже лучше прочих подхожу. И если бы, упорно факты роя, стахановец эфирного труда А. Хреков обо мне бы снял «Героя», — он тоже не прошел бы никуда.

А правда, что бы стал я делать в Сочи, когда бы стал на самом деле мэр? Да мне не хватит дня и даже ночи, чтоб изложить готовый комплекс мер! Подобно храбрецу Алкивиаду, я усмирил бы местное жулье; не отменил бы я Олимпиаду, но лишь осовременил бы ее. Я игры бы провел такого сорта, каких другим не выдумать в бреду: я русские, родные виды спорта в программу олимпийскую введу. Представьте, как по трассам обветшалым, лавируя меж боссом и Кремлем, несется Кудрин: чем не русский слалом? Причем Стабфонд, естественно, при нем, а олигархи, правящие классы и те, кто им по статусу близки, построились вдоль олимпийской трассы и отрывают жирные куски. Вот тоже спорт, что выглядит опасным: на лыжах покоряя горный склон, охотится ОМОН за несогласным, и это будет русский биатлон. А несогласный, этакий иуда, затеявший всю эту кутерьму, выкрикивает лозунги, покуда спортсмены попадают по нему. А вот и главный спорт, в сравненье с коим все остальные выглядят кислей: весь средний класс с горы несется строем, и это называется бобслей. Работодатель с выкриком «Иди ты!» пинает их под рудимент хвоста — и вслед за ними вниз летят кредиты, надежды и рабочие места. Вам нравятся такие испытанья? Ведь мой проект ничуть не нарочит! Вот пресса — вид фигурного катанья — скользит по тонкой кромке и молчит… И, наконец, соперников проредив, назло любому внешнему врагу — ведут команды «Путин» и «Медведев» борьбу нанайских мальчиков в снегу. Уверен, на такой Олимпиаде не будет провокаций и атак. Меня назначьте мэром, Бога ради!

А Сочи пропадать и так, и так.

NO ESPASARAN

* (*они не уйдут) Единственный сколько-то ясный итог скандалов на почве кино, которые вышли на новый виток, хоть все обнажилось давно: всех этих собраний, «приду-не приду», еще в декабре-январе, всех этих тусовок в Охотном Ряду, точнее в Гостином Дворе, всех этих потешных покуда боев и драк в исполнении звезд, борцов, стукачей, стариков, холуев, — суров и достаточно прост. Припомним шумиху последних недель, и ложь, и визгливую лесть: пред нами наглядная, в общем, модель Отечества как оно есть. Гордясь до истерики, выпятив грудь, искусно себя разозлив, оно триумфально вступило на путь, в финале которого взрыв. Еще далеко неизбежное дно, не сдался последний редут, не пахнет разрухой, но ясно одно: что сами они не уйдут.

Свой лоб расшибать, как об стенку баран, — наш метод с начала времен. Был лозунг в Испании — No pasaran! Теперь он слегка изменен. В России в избытке имеется газ, о нем голова не болит, то не было, нет и не будет у нас ротации местных элит. Вот так и вертелось у нас колесо последних веков десяти: начальники могут практически все, однако не могут уйти. Диктатор, пока он во власти сидел (гарантии тут не спасут), наделал таких сверхъестественных дел, что если уйдет, то под суд; на троне сменивший его либерал, которому жизнь дорога, такого наделал и столько набрал, что если уйти — то в бега; вояка, пришедший на смену ему, являлся таким смельчаком, что если уйдет — то уже не в тюрьму, а просто в петлю прямиком. А ежели после годов тридцати, не внемля чужим голосом, он все же однажды захочет уйти, поскольку устанет и сам, уйти без оглядки, не важно куда, свободно, как дикий нарвал, — его никуда не отпустит орда, которую он же набрал. Они окружат его плотным кольцом, как самая липкая слизь, и будут кричать перед царским крыльцом: «Родимый, казни, но вернись!»

Воистину глуп, кто смущает умы мечтою о смене простой. Они доведут до войны, до чумы, до сладкого слова «застой», до скуки, что тянется дольше веков, до бури, что выбьет окно, до дна, до террора, до большевиков, до смуты, до батьки Махно, они доведут, наконец, до того, что туже сожмется кольцо, что взрослые все и детей большинство им будут смеяться в лицо, их будет в анналы вносить Геродот, атаку задумает Брут, они попадут в саркофаг, в анекдот, в пословицу — но не уйдут. Они водрузят искупительный крест, безжалостно выморив нас; они проведут разделительный съезд, свезя представителей масс, они призовут благодарную рать, являя нежданную прыть, наймут матерей, чтобы громче рыдать, и нищих, чтобы жалобней ныть, псарей, чтобы громче кричать «Загрызу!», попов, чтоб явить чистоту, — и взвоют, и вовремя пустят слезу, и вовремя крикнут «Ату!», и вновь, на посмешище прочих сторон, пошлют нас на бой и на труд, и задом вгрызутся в завещанный трон, и кончатся. Но не уйдут.

Тут сломит башку аналитик любой, очкастый знаток теорем. Так воин врага забирает с собой, так с шахом сжигают гарем — для них унизителен выход иной, он просто немыслим, верней. Они согласятся уйти со страной, со всеми, кто мается в ней, — они приберут стариков, дошколят, горланов и преданных звезд, но лишь уничтоживши то, чем рулят, покинут насиженный пост. Отчизна очнется на том рубеже, где вновь продолжается бой. Мы можем их скинуть, так было уже, — но, кажется, вместе с собой.

А нам остается утешиться тем (другой компенсации нет), что в случае гибели сложных систем широкий останется след, что будет потомков презрительный смех и высший предсказанный суд, от коего, при ухищрениях всех, они уж никак не уйдут.

И ЭТО ВСЕ УСТРОИЛА МОРАРЬ

Довольны ли радетели свободы, владельцы либеральных, сытых харь, наймиты и моральные уроды, пытавшиеся к нам пустить Морарь: любители дешевых балаганов, властями обанкроченных уже — Лесневская, Альбац и Барабанов, и сотни обитателей ЖЖ? У нас и так-то все на честном слове, обвал, развал, дурная полоса — а было бы совсем как в Кишиневе, где до сих пор считают голоса. Там полстолицы попросту пылает, в истерике законный государь, разгромлен обезлюдевший парламент, и это все устроила Морарь! Уж если там, где нет дуумвирата, где коммунисты правят, как цари, все выглядит настолько хреновато, — про нас уже ваще не говори. На штурм пошли б десятки миллионов, свалили бы правительство, как встарь... Владеют ли Каспаров и Лимонов такой убойной силой, как Морарь? Мне кажется, она как Поттер Гарри – особенный, магический юнец... А если б две Морари? Три Морари? А если бы четыре, наконец?! Я с ужасом припоминаю, братцы, недавние, по сути, времена, когда в столицу русскую прорваться пыталась в Шереметьеве она. Какая злость была в ее оскале! Страна была к истерике близка. Три дня ее спецслужбы не пускали – отборные, элитные войска! В конце концов на полосе нейтральной, пока висела утренняя хмарь, избавились от слабости моральной и в Кишинев отправили Морарь. Ее унес в заоблачные выси надежный Ту, как было решено. Конечно, лучше было бы в Тбилиси – уже бы Мишу скинули давно; а впрочем, для России лучше Миша. У них и оппозиция — не мед: когда освободится эта ниша, глядишь, ее вменяемый займет.

...Ах, если бы одумался Воронин, явил коммунистическую прыть – и вход туда ей был бы заборонен*, как мы его сумели перекрыть! А если бы и прочие режимы — меж коими не прерывалась связь — поставили заслоны и зажимы, стоцветных революций убоясь, — какой бы славный опыт был проделан! Приюта не найдя, не зная сна, как вечный жид, как лермонтовский демон, над всей страной летала бы она, на киевском и на ташкентском фоне пред CNN позировала всласть – пока б ее не взяли в Вашингтоне и там не опрокинулась бы власть.

Привычно мысли в рифму облекая, как многократно делывал и встарь, — я думаю: но что за власть такая, что ей страшна какая-то Морарь? И сам же отвечаю: знаем все мы, кому Отчизна вправду дорога, — что прочные, стабильные системы особо уязвимы для врага. Америка, допустим, колобродит от полноты раздувшейся мошны, там постоянно что-то происходит, и ей теракты даже не страшны. Взрывали их, гранаты в них кидали, противники валяли их в грязи… Все беспокойно в Индии, в Китае, во Франции, где правит Саркози, — а мы, и суверенная Молдова, и прочие, кто окружает нас, свалиться в хаос от толчка любого на ровном месте можем каждый час. Властитель прежний несколько прибил нас. Мы можем рухнуть от любой чухни. У нас такая полная стабильность, что все к чертям покатит, чуть чихни. Весь наш народ, который так громаден, ударится в погромы, кровь и гарь… Кому-то не опасен и бен Ладен, — а для кого смертельна и Морарь! С годами суверенная Молдова, чья власть непобедима и крепка, дойдет до состояния такого, что будет трепетать от ветерка, — а для России, гордой и прекрасной, исполненной неведомых глубин, настолько страшен всякий несогласный, что на любого нужно пять дубин.

Вы ждете утешительной морали? Мораль проста, хотя и не длинна.

Страна, что может рухнуть от Морари, — действительно великая страна.

БЕСТСЕЛЛЕРНОЕ

Сенсация на книжном рынке, блин: тут встретились надысь Барак и Уго, крепыш-мулат и смуглый исполин, и по плечам похлопали друг друга. Венесуэлы гордый старожил, ее народ отстаивая рьяно, Обаме в руку Чавес положил творенья Эдуардо Галеано. За сутки автор скромного труда стал знаменитей, чем Агата Кристи. И те, кто не слыхали никогда о пылком уругвайском журналисте, кто сроду не читал его статей, без всякого особого резона теперь несутся с пылкостью детей на сайты «Амазона» и «Озона» и яростно спешат приобрести эссе, которых лично я не вынес, — о том, как Штаты, Господи прости, неутолимо грабили латинос. Нормально, Чавес! К ногтю их, ловчил! Явись к тебе Ольмерт во время оно, я думаю, ему бы ты вручил историю о мудрецах Сиона.

Но главное — воздвигнулся кумир. Ведь вкус у массы гибок, как лиана. Шестые сутки весь крещеный мир читает Эдуардо Галеано: испанец, русский, чукча, киприот, еврейка, итальянка, украинка… Открывшийся маркетинговый ход меняет махом всю структуру рынка: повсюду — от Сиднея до Курил — прочтут ваш опус, шевеля губами, лишь сделайте, чтоб Чавес подарил его во время саммита Обаме. Его весь мир раскупит в тот же час, властительскому вкусу потакая. Коллеги! Я не знаю, как у вас, а у меня возможность есть такая. Вот книга, например, моих баллад: забвение не будет угрожать ей. Доказано: от тех, что всем рулят, нас отделяют пять рукопожатий. Муратов вообще редактор мой: хотя он с виду несколько растяпист, но ходит к президенту, как домой, и долго с ним беседует под запись. (Переворот в стране: ей-ей, не вру! Под это дело спасся и Гонтмахер: он как бы снова призван ко двору, а думали уже, что послан в рифму.) Берет Муратов мой, допустим, том и говорит, с Медведевым встречаясь: пожалуйста, когда-нибудь потом… когда на огонек заглянет Чавес… Наш автор хоть и молод, да удал, и не оттянет Чавесу кармана. Скажите, чтоб Обаме передал! Ей-Богу, это лучше Галеано! Потом венесуэльский патриот Барака ловит где-нибудь в Европе, мои стихи ему передает — и тут же я оказываюсь в топе. Снимают фильм, печатают плакат, работает рекламная машина, а коль Обаме хочется откат (у них же кризис) — это разрешимо.

И вообще — какой открылся путь, вульгарные бестселлеры раздвинув, нормальную словесность протолкнуть в унылый рейтинг книжных магазинов! В эпоху самиздатских муз и лир шутил учитель наш, Андрей Степаныч: чтоб школьник прочитал «Войну и мир» — давать ее в машинописи на ночь. Накрылся самиздат, но в наши дни, похоже, нужен метод тот же самый: чтоб прочитали классику они — прогнать ее сквозь Чавеса с Обамой! Тогда прочтут и школьник, и студент все то, на чем положено учиться (нефть подрастет — и русский президент к их начинанью сможет подключиться). Мне это крайне важно самому, а то уже невежды задолбали… «Войну и мир», «Обломова», «Муму» пускай вручают пачками Обаме. Реклама, так сказать, из первых уст, торжественная акция «Бестселлер»: ведь есть еще Тургенев, Кафка, Пруст, Капоте, Фолкнер, Мейлер, Хеллер, Веллер! Кто не следит за модой — тот дурак. Спасем, ребята, книжную торговлю! Встречайтесь чаще, Уго и Барак.

А я покуда список подготовлю.