Как-то после стэнфордских славистических семинаров я стал расспрашивать Вяч. Вс. Иванова о реальности выживания головы, отделенной от тела и сохраненной в специальной камере, поддерживающей ее функции, — этот известный проект предлагал в свое время научно-фантастический боевик Александра Беляева «Голова профессора Доуэля».

Елена Фанайлова: То есть вы считаете, что времена бунтарей-одиночек, времена протестной литературы и времена автора-революционера канули в прошлое?

Алексей Парщиков: Времена отверженных и проклятых никому не нужны, просто они непривлекательны сейчас, и они непривлекательны уже много десятилетий. Причина этого, наверное, в том, что очень высокий уровень контроля, который требует сосредоточенности и включенности, он очень поглощает, контроль вообще.

Ситуация в отведенном нам мире заставила мое поколение сжаться, как от стужи или космической перегрузки. Родилась, по выражению проф. В.П.Григорьева, новая компрессия стиха. Утяжелилась концентрация событийности и формообразования образа в работе со словом, казалось бы теряющим проницаемость и упругость в застойном социуме. Темы, предметы, вещи, втянутые во внимание художников, о которых я буду рассказывать, преображались в коронной остановке феномена, в его засечке эвристическим взглядом, в опознании феномена в его имманентном времени. "И бегущий олень зафиксирован в мерзлом полене", - так увидел гуманитарную физику Александр Еременко. Чем резче затормаживает предмет, чтобы смолкнуть и фиксироваться, забронзоветь, быть показанным с разных сторон одновременно, тем резче в силу инерции от него отделялась и становилась наглядной его внутренняя форма, - она оживала в моменте полной остановки своей автоматизированной оболочки. Еременко писал, что в результате художественной трансмутации от предмета отделяются синтаксис, фонетика и морфология

ВСТУПЛЕНИЕ

Беги, моя строчка, мой пес, - лови! - и возвращайся к ноге